Пролог
— Девушка, держите ребёнка крепче, сейчас будет ступенька.
Я киваю, сильнее прижимаю к груди сонного сына и медленно спускаюсь по обледенелым ступеням женской консультации. Ветер тут же бьёт в лицо, лезет под ворот пальто, трогает щёки ледяными пальцами. Декабрь в этом городе всегда злой. Сухой, колкий, безжалостный.
— Идем домой, маленький. Домой.
Мирон сопит мне в шею. У него густые тёмные ресницы, серьёзный взгляд и привычка хмурить брови так, что у меня каждый раз дрожат колени. Потому что это не мои брови. Не мой взгляд. Не мой упрямый поворот головы.
Я слишком хорошо знаю, чьи они.
Снег сыплет мелко, почти пылью. Такси задерживается. Я стою под козырьком, перекладывая сына на другую руку, и свободной ладонью прижимаю к сумке документы. Внутри — результаты анализов, направление к кардиологу, список лекарств и лист с небрежной подписью врача: “избегать стрессов”.
Смешно.
Иногда мне кажется, что сама жизнь смотрит на меня с издёвкой.
— Ева?
Этот голос не спутать ни с одним другим.
Он проходит по коже раскалённым лезвием.
Я поднимаю голову медленно. Слишком медленно, будто если потянуть эти секунды, можно отменить реальность. Но реальность уже здесь. В нескольких шагах от меня. Высокий. В чёрном пальто. Без шапки, как всегда. На висках — чуть больше холода, чем раньше, в глазах — меньше тепла.
Артём Воскресенский.
Мой бывший муж.
Мужчина, которого я когда-то любила так, что дышать без него казалось невозможным.
Мужчина, от которого я ушла, когда была беременна.
Мужчина, который сейчас смотрит не на меня.
На Мирона.
У меня немеют пальцы.
Сын чувствует, как я напряглась, и открывает глаза. Смотрит сонно. Потом — уже внимательнее. На незнакомого мужчину напротив. На его лицо. На мои глаза. Снова на него.
Ветер вдруг стихает.
Весь мир сжимается в точку.
Артём делает один шаг вперёд. Потом ещё один. И останавливается так резко, будто его ударили под дых.
Я вижу этот момент.
Момент узнавания.
Жестокий. Точный. Неотвратимый.
Его взгляд впивается в лицо ребёнка, как в зеркало из прошлого.
— Это… — голос у него хрипнет. — Сколько ему?
Я не отвечаю.
У меня просто не хватает воздуха.
— Ева, — теперь тише, страшнее, — сколько мальчику?
Мирон сонно обнимает меня за шею. Его ладошка лежит на моём воротнике. Крошечная. Тёплая. Моя.
Только моя.
Я собираю остатки воли в кулак.
— Достаточно, чтобы ты не имел к нему никакого отношения.
Артём моргает. Один раз. Медленно. И в этом коротком движении я вижу, как внутри него что-то ломается.