Потому что я увидела — он правда старается.
А старающийся мужчина всегда опаснее прежнего. На него легче снова повестись.
Глава 67
Судебное заседание по порядку общения назначили быстро.
Слишком быстро.
Я не успевала дышать между кормлениями, бессонными ночами и юридическими консультациями. Артём больше не давил открыто — наоборот, стал ровнее, почти холоднее в коммуникации. Все детали — через адвокатов, все предложения — письменно, все встречи — по графику.
Это тоже ранило.
Потому что я знала: под этой холодностью не пустота. Там всё тот же огонь. Просто теперь он научился надевать на него стеклянный колпак.
Вечером накануне заседания он написал:
“Я не хочу тебя ломать в суде. Давай договоримся сами.”
Я прочитала.
Положила телефон.
Покормила сына.
Поменяла подгузник.
Плакала в ванной.
Потом всё-таки ответила:
“Поздно.”
Его ответ пришёл только через час.
“Для сына — нет.”
Чёрт.
Он всегда умеет бить туда, где у меня нет кожи.
На заседании я держалась как могла. Строгий пиджак, собранные волосы, лицо без слёз. Мирона оставили с мамой. И, может быть, это было к лучшему, потому что видеть сына в таком месте было бы уже совсем кощунством.
Артём сидел напротив.
Тёмный костюм. Тот самый каменный профиль. Тот самый взгляд, который умеет и приказывать, и любить, и уничтожать одним поворотом ресниц.
Иногда мне казалось, что наше главное наказание — мы слишком хорошо друг друга знаем. До нервного тика. До вдоха. До интонации.
Он сегодня был спокоен.
Слишком.
Судья задавала вопросы. Адвокаты отвечали. Поднимались темы, от которых мне хотелось сгореть заживо: сокрытие факта рождения, позднее установление отцовства, эмоциональное состояние сторон, интересы ребёнка, необходимость устойчивой связи с обоими родителями.
Обоими родителями.
Слова были правильные.
Зрелые.
Юридически безупречные.
И совершенно не учитывали, что я внутри вся в крови.
Когда Артёму дали слово, он не стал меня уничтожать.
Вот что было страшнее всего.
Не стал.
Не вывалил в зал всю степень моего безумия, страха, ошибки. Не делал из меня монстра. Только сказал:
— Я не ставлю под сомнение материнские качества Евы. Я знаю, что наш сын с ней в безопасности. Моя позиция проста: я хочу быть отцом своему ребёнку не по остаточному принципу и не из милости, а полноценно. Мирно, если возможно.
Я сидела и смотрела в стол.
И чувствовала, как где-то в груди медленно рвётся ткань.
Потому что он был благороден там, где мог быть жесток.
А я уже не знала, как после этого удерживать свою линию без ощущения собственной вины.
После заседания нас попросили ещё раз попробовать договориться вне жёсткого решения.