А без неё оставался только протокол.
На третий такой визит я не выдержала.
— Ты можешь перестать вести себя так, будто пришёл не к сыну, а в банк? — спросила я резко, когда он в очередной раз сухо кивнул вместо нормального ответа.
Он поднял на меня глаза.
Холодные. Уставшие. Закрытые.
— А как мне себя вести?
— Не знаю. По-человечески.
— Это после того, как ты назвала мою любовь опасной для ребёнка?
У меня перехватило дыхание.
— Я не это имела в виду.
— Нет? А что тогда?
Я открыла рот — и закрыла.
Потому что правда была сложнее любой формулировки.
Он усмехнулся.
Не зло.
Почти с усталым презрением к самому себе.
— Вот и я не знаю, Ева. Так что пока вот так. По графику. По правилам. По минимуму.
— Ты злишься.
— Да.
— На меня?
Он посмотрел на Мирона, который лежал у него на коленях и деловито пытался съесть собственный кулак.
— На себя тоже.
Тишина.
Потом он добавил:
— Но это хотя бы безопасно.
Слово “безопасно” ударило точно в солнечное сплетение.
Потому что это было моё слово.
Моя мантра.
Моя причина.
И теперь он вернул его мне как холодный нож.
После его ухода я долго сидела одна.
Мирон уснул быстрее обычного — прогулка, купание, сытый живот сделали своё дело. В квартире было тихо. Только часы на кухне тикали слишком громко. И я вдруг поймала себя на пугающей мысли.
А что, если мы оба всё делаем “правильно” и именно этим добиваем то, что ещё живо?
Я любила его.
Он любил меня.
У нас был сын.
Но между нами стояли ошибки, гордость, страх и память о боли.
Можно ли через это перейти?
Или некоторые истории и правда созданы для того, чтобы разорвать людей, даже если они друг другу — целый мир?
Я подошла к кроватке Мирона, погладила сына по мягкой щеке и шепнула:
— Что нам делать, маленький?
Он спал.
Не ответил.
А я стояла в темноте и впервые за долгое время позволила себе признать: я больше не уверена, что знаю, где для нас спасение.
Глава 71
Болезнь ребёнка всегда делает всё остальное неважным.
Любовь, гордость, суды, бывшие браки, ревность, недосказанности — всё слетает, как дешёвая штукатурка, когда у твоего младенца вдруг поднимается температура.
У Мирона всё началось вечером. Сначала он просто был вялый. Не улыбнулся, когда я наклонилась к нему после сна. Ел неохотно. Капризничал на руках и почти сразу снова засыпал. Я списала это на погоду, зубы, скачок роста — на весь тот стандартный набор материнских попыток не впадать в панику от каждого нового звука.
А потом он стал горячим.
Я приложила губы к его лбу и сразу похолодела.
Нет.
Только не это.
Термометр показал тридцать восемь и две.
У меня задрожали руки.