— Не надо.
— Почему?
— Потому что я и так едва держусь.
Мы замерли. Оба.
Кажется, я никогда ещё не говорила такой правды.
Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь прийти в себя. Потом вдруг сделал шаг назад.
— Вот именно поэтому надо.
Я не поняла.
— Что?
— Держаться.
Меня будто ударили.
Словно только что распахнули передо мной дверь в огонь — и тут же захлопнули.
— Понятно, — сказала я слишком тихо.
Он сразу понял.
По моему голосу.
По тому, как я отвернулась.
— Ева, не так.
— А как? — я резко повернулась к нему. — Как надо понимать всё это? Ваши взгляды? Ваши слова? Ваше “уже нет”? Чтобы потом что? Вы снова отступили и сделали вид, будто ничего не было?
— Я не делаю вид.
— Нет? Тогда что вы делаете?
Он молчал секунду. Две. А потом сказал:
— Пытаюсь не разрушить тебя.
В комнате стало так тихо, что я услышала собственный вдох.
— С чего вы решили, что имеете такую власть?
— Потому что она уже есть.
Я почувствовала, как у меня подгибаются ноги.
От злости.
От правды.
От того, что он сказал вслух именно то, чего я боялась.
— Вы слишком самоуверенны.
— Возможно.
— Нет. Не возможно. Так и есть.
Я схватила сумку, резко выключила ноутбук.
— Мне правда лучше уйти.
Он не остановил.
Только сказал мне в спину:
— Я не играю с тобой, Ева.
Я обернулась у самого выхода.
— Тогда не мучайте.
И ушла.
На улице шёл дождь со снегом. Самая мерзкая весенняя смесь — когда зима вроде уже кончается, но всё вокруг ещё серое, мокрое, злое. Я шла к остановке, не разбирая дороги, и чувствовала, как внутри всё горит.
“Пытаюсь не разрушить тебя”.
Кто дал ему право говорить так?
И почему от этих слов мне хочется одновременно ударить его и прижаться к нему лбом?
Маршрутка долго не ехала. Я стояла под навесом, промокала, злилась и вдруг поняла, что плачу. Не всхлипываю, не рыдаю — просто слёзы текут сами, и я ничего не могу с этим сделать.
Рядом затормозила машина.
Я сразу узнала.
Конечно.
Дверь пассажирского сиденья открылась.
— Садись.
Я даже не двинулась.
— Нет.
— Ева.
— Нет.
Он вышел сам. Под дождь. Без зонта. Подошёл близко, и от одного его вида — мокрые волосы, напряжённая челюсть, тёмный взгляд — мне стало ещё хуже.
— Простудишься.
— Это сейчас моя главная проблема, да?
— Не ершись.
— Не приказывайте мне.
— Тогда прошу. Садись в машину.
— Зачем?
— Потому что ты плачешь под мокрым снегом, а я не могу на это смотреть.
И всё.
На этом я сломалась.
Не как женщина. Как человек, который слишком долго держал спину прямой.
Он потянулся ко мне осторожно, будто я могла в любую секунду отшатнуться, и кончиками пальцев убрал мокрую прядь с моей щеки.
— Иди ко мне, — сказал совсем тихо.