— Алиса Вересова, садитесь.
Не «здравствуйте». Не «как дела». Сразу по делу. Уважаю, хотя он об этом никогда не узнает.
Сажусь на стул напротив. Стул жёсткий, неудобный — видимо, специально, чтобы посетители не задерживались. Или чтобы нервничали. Я смотрю на Крутова спокойно. Олег Данилович, шестьдесят два года, полный живот под дорогим костюмом, седые волосы зачёсаны назад, карие глаза — хитрые, когда он думает, что его никто не разглядывает.
Крутов листает какие-то бумаги. Листает долго, демонстративно, как будто я пришла напомнить ему о существовании документооборота, а не по его же вызову. Лицо напряжённое. Нижняя губа чуть поджата. Он нервничает — это я вижу сразу, потому что восемь лет в реанимации учат читать людей раньше, чем они успевают открыть рот. Пальцы листают папку, но глаза не читают. Просто движение ради движения.
— Пациент из пятнадцатой палаты, — говорит он, наконец, не поднимая глаз. — Как его состояние?
Я смотрю на него. Пауза в три секунды — ровно столько, чтобы он почувствовал её, но не настолько долгая, чтобы это стало демонстрацией.
— Стабильно. В коме, но показатели улучшаются. Гемодинамика нормализуется, давление держится. Если динамика сохранится — через несколько дней можно будет говорить о более определённых прогнозах.
Крутов кивает. Медленно, задумчиво. Взгляд у него — бегающий, чуть влево, чуть вправо, и обратно к бумагам. На меня не смотрит. Люди не смотрят в глаза, когда врут или когда боятся. Иногда — когда и то, и другое одновременно.
— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо. Немедленно сообщайте мне о любых изменениях в его состоянии. Любых, понятно?
— Понятно. — Я выдерживаю паузу. — Но есть вопрос.
— Слушаю.
— Пациент поступил без документов. Личность не установлена. Полиция сняла показания с персонала в первый день и больше не появлялась. Это немного… нестандартно, вы не находите? — Говорю я ровно, без вызова, тон сугубо профессиональный. — Обычно при таких случаях — наоборот, давление, запросы, следак трётся в коридоре. А тут тишина.
Крутов откладывает бумаги.
— Вы хотите что-то сказать, доктор Вересова?
— Нет, — говорю я. — Просто спрашиваю. Почему такой интерес именно от вас лично? Вы лично не интересовались пациентами уже… сколько? Года полтора?
Крутов резко поднимает глаза. И вот оно — то самое выражение. То, которое заставляет мои внутренности сжаться в комок, а спину почувствовать ледяной холод интуиции. Взгляд, который в реанимации мы называем "что-то пошло не так, и теперь мы все умрём".
Не гнев. Не раздражение. Хуже. Это тревога, замаскированная под ледяное спокойствие. Как будто я нечаянно заглянула в чужой дневник, где написано что-то такое, чего лучше бы никогда не знать. Или он коснулся раскалённого утюга, а делает вид, что ничего не произошло, но его пальцы уже обгорели до кости.