Господи, зачем я здесь стою, как дура?
Нет, правда. Это не риторический вопрос. Это конкретный, насущный, требующий честного ответа вопрос, который я задаю себе уже третий день подряд — и каждый раз нахожу себя у двери этой палаты вместо того, чтобы наконец идти домой спать. Мозг у меня сейчас работает как Wi-Fi в подвале — сигнал есть, но соединение то и дело обрывается, а страницы грузятся вечность. В голове туман такой густой, что мысли в нём тонут, не успев оформиться.
Кусаю нижнюю губу — плохая привычка, я знаю. Вера Николаевна сто раз говорила: «Алиса, когда ты нервничаешь, ты себе всю губу изгрызёшь — дойдёт до крови, и что тогда?» Я тогда отвечала — не дойдёт. Дошло. Уже второй день хожу с красной полоской, которая то заживает, то нет, потому что я снова её трогаю. Порочный круг, достойный психоаналитика.
Монитор попискивает. Ровно. Спокойно. Ритмично — почти убаюкивающе, что в моём случае опасно, потому что я вполне способна уснуть стоя. Восемь лет реанимации вырабатывают в тебе способность спать где угодно и когда угодно, но прямо сейчас это не тот навык, который уместен.
Я делаю пометку в карте — просто чтобы выглядеть занятой. Пишу что-то про динамику показателей, хотя думаю совсем о другом.
О том, что у него на запястье.
Татуировка — лабиринт. Я заметила её ещё в первую ночь, когда мы его откачивали, когда руки были в перчатках и времени не было ни на что, кроме «давление», «ритм», «дыши». Но в памяти отложилось. Круглая, минималистичная, чёрная. Запутанные ходы, которые петляют и возвращаются, и снова петляют — и в самом центре, там, куда все дороги в итоге ведут, — ключ. Маленький. Чёткий. Намеренный.
Странная вещь для человека без документов. Слишком продуманная. Слишком дорогая — такую не набивают за триста рублей в подворотне. Слишком символичная для кого-то, кто хочет быть незаметным.
Нет, стоп. Мне не надо думать про его татуировку. Это не моё дело — что у него на предплечье. Мне надо думать про то, что сегодня после дежурства я должна, наконец, поспать, потому что я уже третьи сутки держусь на кофе и каком-то патологическом упрямстве, которое моя мама называет «упрямством Вересовых» и считает наследственным дефектом.
Делаю последнюю пометку. Закрываю карту.
Поворачиваюсь к двери.
И вот тогда — стон.
Тихий. Хриплый. Не жалобный — скорее удивлённый, как будто кто-то только что обнаружил, что всё ещё существует, и это его не порадовало. Я оборачиваюсь мгновенно — рефлекс, восемь лет работы в реанимации выжгли этот рефлекс намертво, вплавили в позвоночник, — и карта падает у меня из рук на пол с сухим шлепком.