— Доктор Вересова. — Она входит, не ожидая приглашения, и закрывает дверь. — У вас есть несколько минут?
Вот одна я — усталая и злая — хочет сказать: нет, не имеется, приходите завтра, желательно никогда. Вот вторая я — трусливая и благоразумная — понимает, что несколько минут найдутся всегда, когда тебе это говорит следователь. Особенно та, которая уже однажды посмотрела на тебя вот так: спокойно, оценивающе, с профессиональной невозмутимостью человека, умеющего ждать.
— Присаживайтесь, — отвечаю я ровно и ставлю кружку на стол.
Савина садится. Кладёт папку перед собой, но не открывает. Смотрит на меня — долго, как будто проверяет что-то внутреннее, невидимое. У неё серые глаза и плотно сжатые губы. Она не злится, не торжествует, не давит. Просто смотрит.
От этого мне ещё неприятнее, чем, если бы она давила.
— Я понимаю, что предыдущие наши разговоры не были особенно продуктивными, — начинает она без предисловий. — Поэтому я решила попробовать другую тактику.
— Какую именно? — Я опускаюсь на стул напротив. Скрещиваю руки на груди, потому что руки хотят занервничать, а я не дам им этого удовольствия. Стараюсь выглядеть спокойно. Получается примерно так же хорошо, как у пациента перед сложным диагнозом.
— Информационную. — Она кладёт ладонь на папку. — Мне кажется, вы не вполне понимаете, кого защищаете.
— Я всё прекрасно понимаю.
— Нет, — говорит Савина просто и без злобы. — Не понимаете. Потому что если бы понимали — вы бы сейчас сидели на другом стуле. По другую сторону этого стола.
Она открывает папку.
Первое, что я вижу — фотография. Чёрно-белая, распечатанная на принтере. Мужчина лет пятидесяти. Обычное лицо, усталые глаза, чуть обвислые щёки. Ничего особенного. Я смотрю на неё и жду.
— Пётр Игнатьевич Горелов, — говорит Савина. — Пятьдесят два года. Предприниматель. Владелец небольшого производства в Подмосковье. Двое детей, жена, дача, кредиты, простая жизнь, понимаете меня? Обычный человек с обычной жизнью. — Пауза. — Три года назад Артемий Громов собрал на него материал. Деловые переговоры с сомнительными партнёрами, небольшие налоговые нарушения — ничего критичного само по себе, но достаточно, чтобы напугать человека, у которого дети учатся в школе, жена работает в государственном учреждении, а репутация — единственный реальный актив. — Она делает ещё одну паузу. — Пётр Горелов заплатил первый взнос. Потом второй. Потом третий. Суммы росли быстрее, чем его возможности платить. Он занял у друзей. Потом у банка. Продал машину. Потом ещё. — Савина смотрит мне в глаза. — Его нашли в гараже девятнадцать месяцев назад.