Тишина в ординаторской становится густой, как смола.
Я смотрю на фотографию. На этого обычного мужчину с усталыми глазами. Замечаю мелкую деталь — на снимке он чуть улыбается. Совсем немного. Так улыбаются люди, которые не привыкли фотографироваться и немного смущаются объектива.
Господи.
— Вот ещё. — Савина кладёт следующий лист.
Женщина. Тридцать семь лет. Марина Соловьёва, владелица небольшого рекламного агентства. На фотографии она улыбается — должно быть, снимок со страницы в соцсети, до того как всё случилось. Красивая. Живая. Уверенная в себе.
Савина говорит ровно, без интонаций — как читает протокол:
— Соловьёва попала под шантаж два с половиной года назад. Компромат касался её личной жизни — отношений с женатым партнёром по бизнесу. Не смертельно само по себе, но Артемий умел выбирать жертв с особой точностью. Он изучал их. Знал, кому важнее всего репутация, кто больше всего боится огласки, у кого нет ресурсов защититься. — Пауза. — Она отдала агентство. Потом квартиру. Муж ушёл, когда всё вскрылось. Дочь-подросток узнала подробности. — Савина делает короткую остановку. — Сейчас Соловьёва в психиатрической клинике. Уже восьмой месяц.
Я не двигаюсь.
Внутри что-то медленно сжимается — не от удивления, нет. Я не наивная. Я знала, что он шантажировал людей. Он сам мне рассказал. Несколько раз. Прямо, без прикрас, с тем особым выражением, которое бывает у человека, когда он говорит о чём-то, что уже нельзя изменить. Но одно дело — слышать слово «шантаж», абстрактное, почти книжное. И совсем другое — смотреть на фотографии живых людей. На их лица до и после. Чувствовать, как между двумя этими состояниями лежит чья-то разрушенная, сожжённая дотла жизнь.
— Следующий. — Савина не торопится, но и не останавливается. — Андрей Ковалёв, журналист. Тридцать один год. Специализировался на расследованиях в сфере городского строительства. Перспективный был, между прочим. Артемий получил доступ к его черновикам — материалам, которые Ковалёв неосторожно хранил в незащищённом облаке. Там были источники. Имена людей, доверившихся ему. — Голос Савиной остаётся ровным, и именно эта ровность бьёт сильнее всего. — Ковалёва обвинили в фабрикации. Редакция уволила. Источники отреклись от своих слов, потому что у них не было выбора. Партнёры дистанцировались. — Пауза. — Сейчас он в психиатрическом стационаре. Второй год.
Ещё один лист.
— Семья Нечаевых. Муж, жена, трое детей. Потеряли дом. — Савина кладёт на стол сразу несколько листков. — Предприниматель Федосов, пятьдесят восемь лет, инфаркт после того, как рухнул бизнес. Выжил, но инвалидность. Врач Семёнова — лишилась лицензии, уголовное дело, закрыто за недоказанностью, но карьера закончена. Депутат Муравьёв — теперь просто Муравьёв.