На работу я еду на машине. Десять минут по улице Медицинской, мимо аптеки, мимо киоска, где уже продают еловые ветки и мандарины, мимо старушки с собакой — маленькой, кудрявой, которая смотрит на меня в машине умными тёмными глазами. Почти как он. Только добрее.
Стоп. Я сравниваю людей с собакой. Это уже диагноз.
Думаю о нём. Конечно, думаю — я думаю о нём постоянно, это уже почти фоновый шум, как гул холодильника, который замечаешь, только когда он замолкает. Думаю о том, как он сейчас лежит там — в изолированной палате без окон, с охранником за дверью. Вчера Ксения шепнула: не ест нормально, разговаривает только односложно, смотрит в потолок часами.
Это не Артемий Громов. Артемий Громов смотрит на людей — оценивающе, холодно, как будто просчитывает каждого. Говорит мало, но каждое слово точное, как скальпель. Человек, который сдался и смотрит в потолок, ожидая развязки — это не он. Или это он без меня. Эта мысль обжигает горло, как кипяток.
В больнице всё как обычно — белые стены, запах хлорки и казённой еды, звук каталки где-то на этаже выше. Ксения стоит на посту и делает вид, что смотрит в журнал, но я вижу: она ждёт меня. Поднимает глаза сразу, как только я прохожу мимо поста. Слишком быстро. Слишком внимательно.
Что-то произошло.
Ксения останавливает меня в коридоре. Хватает за рукав — быстро, почти незаметно, как будто боится, что кто-то увидит.
— Алиса Сергеевна, — шепчет она. — Подождите.
Я смотрю на неё. Что-то в её лице не так. Ни обычной острой любопытности, ни прищуренного прицела хитрой мысли. Она выглядит… виноватой. Ксения Рыкова с лицом виноватой собаки — это примерно как увидеть снег в июле. Нонсенс природы.
— Что случилось? — я понижаю голос.
— Он попросил передать. — Она сует мне в ладонь сложенный вчетверо листок. Маленький, от тетрадного листа, вырванный по краю небрежно. — Я не читала. Честно.
— Кто?
Но я уже знаю. Конечно, знаю. Руки начинают дрожать раньше, чем мозг успевает скомандовать им остановиться.
— Громов, — выдыхает Ксения. — После случая с вами у его палаты опять поставили охрану, и охранник на минуту отвлёкся, сосед из соседней палаты попросил воды… Он попросил найти меня, и я… — Она мнётся. — Не смогла отказать. Понимаю, что не имею права. После всего, что было между нами — что я устраивала. Но он смотрел так…
— Как он смотрел? — спрашиваю я, и мой голос выходит слишком тихим, слишком осторожным — как будто слова могут что-то разрушить.
Ксения молчит секунду. Опускает глаза. Потом говорит — медленно, подбирая слова:
— Как человек, которому больше нечего терять. — Пауза. — И который всё равно хочет защитить кого-то другого.