Серый пиджак, тёмные брюки со стрелочками — стрелочки, Алиса, у него стрелочки на брюках, как будто у него есть время их гладить, — взгляд цвета мокрого асфальта. Папка под мышкой. На лице — ничего особенного. Профессиональная пустота, за которой прячется всё что угодно. Я видела таких в своей практике: они умеют ждать. Умеют молчать. Умеют смотреть так, что у тебя сами собой начинают дрожать руки, и ты начинаешь заполнять тишину словами — лишними, ненужными, теми, которые потом используют против тебя.
У меня не дрожат. Или я просто говорю себе это достаточно убедительно. Второй вариант — честнее.
— Доктор Вересова, — произносит он, и это не вопрос. Это утверждение. Он знает, кто я. Он знал это ещё до того, как вошёл. Наверняка знает, в какое время я прихожу на работу, сколько у меня смен в неделю и, вероятно, что я ела на завтрак три дня назад.
— Да, — отвечаю я и не двигаюсь с места. Двигаться — значит выдать, что нервничаю. Я не двигаюсь. Я лежу как влитая и смотрю на него с таким выражением, которое, надеюсь, читается как спокойное профессиональное безразличие, а не как «я сейчас умру от страха, но вам этого не покажу».
Он позволяет себе секундную паузу — оценивает меня — и садится на стул у кровати. Не спрашивает разрешения. Папку кладёт на колени. Раскрывает её медленно, как будто у него впереди весь день и торопиться абсолютно некуда. Перелистывает страницы. Что-то там читает. Или делает вид, что читает — чтобы дать мне время поволноваться.
Работает, зараза. Я волнуюсь.
Господи. Это и есть допрос. Вот прямо сейчас, в этой палате, под этой дурацкой люминесцентной лампой, которая гудит с утра и никто не удосужился её поменять. А я в больничной рубашке, без нормальной причёски — три дня не мыла голову, три, — с рёбрами, которые ноют при каждом вдохе, и со сплошным синяком под левым глазом, который, судя по тому, как на меня смотрела медсестра Галочка, уже сменил три оттенка и явно намерен дойти до жёлтого.
Отлично. Просто великолепно. Лучшие условия для допроса. Я в полном порядке.
— Оперуполномоченный Воронцов, — говорит он, показывая удостоверение таким жестом, которым явно показывал его уже тысячу раз. Отработанным. Автоматическим. — Расследую нападение на территории Центрального района. Вы подали заявление?
— Нет.
— Именно поэтому я здесь.
Пауза. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. За окном что-то гремит — кажется, каталка в коридоре. Кто-то смеётся — далеко, в ординаторской или у поста. Обычная больничная жизнь, которая продолжается где-то там, снаружи, пока здесь, в этой маленькой палате на третьем этаже, разворачивается совершенно другой спектакль. И у меня, к сожалению, главная роль.