Я закрываю глаза.
Зачем я удивляюсь. Зачем вообще удивляюсь чему-либо, связанному с Артемием. Этот человек ухитрялся взламывать больничные базы данных с капельницей в руке. Он-то уж точно не станет тихо лежать и ждать.
— Когда? — спрашиваю я.
— Минут пять назад. Охранник пытается его удержать, но… — Ксения делает такое движение руками, которое красноречиво говорит: охранник в этой ситуации явно не справляется.
— Позови Веру Николаевну.
— Она уже идёт.
Я слышу его раньше, чем вижу. Слышу — потому что на этаже вдруг становится как-то особенно шумно. Чьи-то голоса, быстрые шаги, звук упавшего металлического лотка — кто-то не успел убрать с дороги — и потом его голос, низкий, срывающийся, совсем не такой, каким я привыкла его слышать:
— Пустите меня. Немедленно пустите.
— Пациент, вы не можете…
— Я сказал — пустите.
Потом — грохот. Что-то большое упало, и я уже сижу на кровати, хотя голова плывёт и Вера Николаевна только что строго-настрого запретила мне двигаться. Дверь палаты распахивается так, что ударяется о стену.
Он стоит на пороге.
Я смотрю на него и понимаю: я никогда раньше не видела по-настоящему испуганного Артемия Громова. Я видела его холодным. Видела расчётливым. Видела в боли, в горячке, в бреду. Видела в ярости, в нежности, в отчаянии. Но вот этого — этой конкретной смеси страха и ярости, которая сейчас написана у него на лице — я не видела никогда.
Он стоит в больничных штанах и майке, босиком, и в нём нет сейчас ничего от того человека, которого я видела несколько часов назад и который умеет заставить всех вокруг чувствовать себя маленькими одним только взглядом. Он смотрит на мой синяк, на разбитую губу, и что-то происходит у него в глазах — что-то темнеет, как будто кто-то задул свечу и оставил только уголь.
— Терех. — Один звук. Даже не вопрос.
— Артемий, — говорю я осторожно. — Я уже в порядке. Просто…
Он появляется без предупреждения.
Вот одна я — та, которая лежит в больничной палате с синяком под глазом, рёбрами, обёрнутыми в эластичный бинт, и головой, набитой ватой. Вот вторая я — та, которая уже в тот момент, когда дверь открывается и на пороге возникает знакомая фигура, понимает: это не доктор Сомова пришла проверить повязку. Это гораздо хуже. Это несравнимо хуже. Это именно то, чего я боялась с самого утра, когда проснулась от звуков в коридоре и пыталась убедить себя, что бояться нечего.
Воронцов входит так, как входят люди, привыкшие к тому, что им не отказывают. Без стука. Без извинений. Без даже формального «можно?», которое любой нормальный человек счёл бы обязательным при входе в больничную палату к лежачей пациентке. Просто открывает дверь и заходит, будто палата принадлежит ему, а я здесь — так, временно. Декорация. Источник информации. Потерпевшая номер такой-то по делу номер такому-то.