Прошли сутки с того момента, как он открыл глаза. Двадцать четыре часа — и я уже знаю, что у него рефлекс на опасность острее, чем у дикого зверя. И ещё я знаю, что совершенно точно схожу с ума, потому что вместо того, чтобы думать о трёх пациентах в реанимации, о горе бумаг на столе и о том, что мама звонила в половину седьмого утра и снова говорила про бывшего мужа — я думаю о нём. О человеке без имени в пятнадцатой палате. Поздравляю, Алиса. Блестящая карьера.
Я меняю капельницу. Обычная рутина, которую я делаю на автопилоте уже много лет: снять старый пакет, проверить катетер — не перегнулся ли, не воспалилось ли место прокола, — повесить новый с физраствором и антибиотиком. Руки работают сами. Голова занята совсем другим — позавчерашним разговором с главврачом Крутовым, который смотрел на меня так, как смотрят на пятно на ковре: с раздражением и желанием, чтобы оно само куда-нибудь исчезло. Списком назначений. Звонком мамы. Счётом за квартиру, который я забыла оплатить.
— Цефтриаксон, — говорит он тихо, не глядя на меня.
Я замираю. Прямо с пакетом в руках.
— Что?
— В пакете. — Голос хриплый, со свистом — рёбра всё ещё давят на лёгкие, — но абсолютно спокойный. — Цефтриаксон с физраствором. Грамм, наверное. Судя по цвету и консистенции.
Я смотрю на него. Он смотрит в потолок. Ни торжества, ни самодовольства — просто констатация факта. Как будто назвал погоду за окном. Как будто это совершенно нормально — лежать с ножевыми ранами и между делом идентифицировать антибиотик по цвету упаковки.
Вот одна я — та, что в панике: это что вообще было? Откуда он это знает? Вот вторая я — разумная, которая берёт себя в руки и начинает выстраивать версии: ладно, значит, знает препараты. Может, медик. Может, много читал. Может, хроник — диабет, аутоиммунное, что угодно — и капельницы для него привычное дело. Люди с тяжёлыми заболеваниями порой знают о лекарствах больше, чем некоторые ординаторы.
Может, много чего.
Вот только смотрит он при этом в потолок с таким видом, как будто сделал мне одолжение. Сообщил. Снизошёл. И ждёт, что я буду делать дальше.
— Угадали, — говорю я ровно. — Вы разбираетесь в фармакологии?
— Немного.
— «Немного» — это курс в институте или что-то другое? — Я вешаю пакет, проверяю скорость подачи. Руки не дрожат. Отлично.
Он переводит взгляд на меня. Долгая пауза — такая, что я уже думаю, он решил не отвечать. Потом:
— Что-то другое.
И всё. Занавес. Конец разговора. Стена из двух слов, и за ней — ничего, абсолютно ничего, как будто он просто выключил звук. Я записываю в карту время смены капельницы — восемь сорок две, пятнадцатая палата, — хотя рука всё-таки немного дрожит. Совсем чуть-чуть. Я списываю это на недосып. Мне так удобнее.