Чёрт. Я знаю этот взгляд. Я видела его у наркоманов, когда они врут, что "всё под контролем". У мужчин, которые только что ударили жену, но улыбаются и говорят: "Она сама упала". У врачей, которые понимают, что пациент обречён, но продолжают врать родственникам.
Крутов что-то знает. И это "что-то" пахнет гнилью, кровью и больничным формалином. А я, как последняя идиотка, только что сунула нос туда, куда не следовало.
Прекрасно. Теперь мне остаётся только ждать, когда он решит, что делать с моим трупом.
— Просто делайте своё дело, доктор Вересова.
— Именно это я и делаю, Олег Данилович. Лечу пациента. — Пауза. — Делаю всё возможное.
— Вот и продолжайте.
Точка. Конец разговора.
Я встаю. Спокойно, без спешки. Одёргиваю халат.
— Разумеется, Олег Данилович.
— И ещё, — говорит он, когда я уже делаю шаг к двери. Голос — тихий, почти вкрадчивый. — Лишних разговоров о пациенте из пятнадцатой не нужно. Ни с коллегами, ни с кем-то ещё. Медицинская этика и всё такое.
Медицинская этика. Красиво сказано.
— Разумеется, — говорю я снова. — Хотя, если вы не возражаете, именно медицинская этика требует от меня делать всё, что нужно для пациента. Вне зависимости от… сопутствующих обстоятельств.
Крутов смотрит на меня. Долго.
— Идите работать, доктор.
— Иду, — говорю я. И ухожу.
Спиной чувствую его взгляд — тяжёлый, цепкий, как будто он хочет убедиться, что я просто ухожу, а не запоминаю что-то лишнее.
А я ухожу. И запоминаю всё.
В коридоре пахнет больничной едой и хлоркой — запах, который я давно перестала замечать, но сегодня он почему-то лезет в нос с удвоенной силой. Иду к лифту, прокручиваю разговор. Крутов никогда — слышите, никогда — не интересуется рядовыми пациентами. Он вообще редко спускается на этажи. Его территория — кабинет, совещания, телефонные переговоры с людьми, о которых лучше не знать.
Понедельник, скоро середина ноября. Я торчу в пятнадцатой палате уже двадцать минут. Делаю вид, что проверяю показатели мониторов, — хотя всё, что мне нужно, я увидела ещё у порога. Пульс стабильный. Давление нормальное. Температура почти пришла в норму. Ничего — абсолютно ни одной медицинской причины — не требует моего присутствия здесь.
Но я стою.
Стою, опершись плечом о дверной косяк, и смотрю на него — на этого незнакомца без имени и без прошлого, которого я три дня назад вытащила буквально с того света. Сто двадцать семь секунд. Столько его не было с нами. Столько его сердце молчало — мёртво, плоско, как экран обесточенного монитора. А потом запустилось. И теперь вот он лежит. Дышит. Живёт.