«Таких не спасают».
Я снова смотрю на этого чёртова пациента. На его лицо, на эти шрамы, как на карту боевых действий, на татуировку, которая выглядит так, будто её накололи в аду. И чувствую это притяжение — липкое, навязчивое, как запах хлорки в морге. Необъяснимое. Абсурдное. Будто я уже знаю его. Будто он — главная глава той книги, которую я давно пытаюсь сжечь, но она упрямо не горит.
Что за хрень, Алиса?!
Я что, теперь верю в судьбу? В роковые встречи? В то, что какой-то окровавленный незнакомец спущен мне с небес, чтобы разнообразить мою серую, измученную жизнь? Да я же не героиня дешёвого романчика, которая влюбляется в первого попавшегося бандита с трагическим прошлым! Я — циничный врач-реаниматолог, который видел столько трупов, крови и отчаяния, что давно перестал верить не то что в сказки, а даже в элементарную человеческую порядочность.
Но с ним… С ним что-то не так. Или это со мной что-то не так. Может, это просто усталость? Галлюцинации от недосыпа? Или мозг, наконец, решил со мной поиграть в самую жестокую игру: "А давай, Алиса, влюбись в человека, который, скорее всего, или преступник, или псих, или и то, и другое?"
Чёрт его знает.
Но я не могу оторвать взгляд. И это бесит. Бесит! Потому что я знаю, как это заканчивается. Я знаю, что такие истории не имеют счастливого финала. Они заканчиваются слезами, разочарованием и очередным стаканом вина в три ночи.
Кабинет главврача — это отдельный мир. Другая планета, куда нормальные люди попадают либо за повышением, либо за выволочкой. Я никогда не знаю заранее, что именно меня ждёт, когда секретарша Тамара Ивановна — женщина с лицом человека, который видел всё и разочаровался во всём — говорит мне своим гробовым голосом: «Олег Данилович просит зайти».
Просит. Ага. Как будто у меня блин есть выбор.
Я стою перед дверью кабинета и секунду собираюсь. Прямая спина, нейтральное выражение лица, руки не в карманах — это не нервозность, это профессиональная привычка. Сегодня утром я провела три часа у койки пятнадцатой палаты, меняла капельницу, проверяла показатели, смотрела на него — на это спокойное, закрытое лицо с тёмной щетиной и шрамом над бровью. Он всё ещё без сознания. Показатели улучшаются, медленно, как будто нехотя, как будто он сам решает — возвращаться ему или нет. Мозг говорит: стабилизация. Что-то другое — то, чему я не знаю названия — говорит: он борется.
Стучу. Вхожу.
Крутов сидит за своим столом — массивным, тёмного дерева, явно купленным не на бюджет главврача государственной больницы. На запястье — золотые часы, которые я каждый раз замечаю против воли. Не потому что завидую. Просто такие часы носят люди, которым есть что скрывать. На столе — пара толстых папок, стакан с остывшим кофе, телефон экраном вниз. Именно — экраном вниз.