— Соня… — его зов эхом прокатился по бесконечному, беспросветному мраку.
Он искал её. Как ищут иголку в стоге сена, если стог сена размером со вселенную, а иголка вот-вот перестанет существовать.
Вдали, среди кружащихся обрывков мыслей и затухающих искр других уходящих душ, он увидел её.
Соня.
Она уже почти слилась с чернотой. Её форма была полупрозрачной, едва различимой. Девушка больше не отсчитывала ритм дефибриллятора. Врачи сдались. Интервалы между ударами тока стали слишком длинными, и Соня, измотанная этой неравной борьбой, начала сдаваться. Она падала в небытие, медленно, покорно, как осенний лист.
— ПРАКТИКАНТКА!
Голос Мортимера, усиленный всей мощью его разрушающегося сознания, ударил по ней.
Соня вздрогнула. В бескрайней пустоте, где больше не было ни боли, ни надежды, она вдруг услышала его. Этот бархатный, властный, пропитанный озоном голос, который спорил с ней о правилах сортировки документов.
Она с трудом повернула прозрачную, почти истаявшую голову.
Из мрака к ней приближался силуэт. Он светился невыносимо ярко, словно умирающая звезда, отчаянно сопротивляясь пустоте.
Год.
Триcта шестьдесят пять земных суток. Этого времени хватило, чтобы закончить ординатуру по общей хирургии с красным дипломом, влиться в штат городской клинической больницы №4 и научиться спать по четыре часа в сутки, не вздрагивая от писка кардиомонитора.
Хирургия пахнет не кровью. Она пахнет спиртовым антисептиком, озоном от кварцевых ламп и горелым белком от электрокоагулятора. Соня вдыхала этот запах каждый день, и он был для нее запахом дома.
Она стояла над открытой брюшной полостью, зажимая кровоточащий сосуд. Её движения были точными, выверенными, абсолютно спокойными.
— Зажим, — ровным, тихим голосом произнесла она, не поднимая глаз от операционного поля.
Ассистент, вспотевший интерн, с лязгом подал инструмент.
— Спокойнее, Костя, — не повышая голоса, сказала Соня. — Трясущимися руками хорошо только коктейли в шейкере смешивать. А здесь у нас перитонит, суета противопоказана. Скальпель.
Софья изменилась. Горячечная, взрывная ярость студентки сменилась ледяным, отстраненным профессионализмом. Она стала циничнее. Когда ты каждый день видишь человеческие внутренности и борешься с инфекциями, трудно сохранять восторженное отношение к жизни. Но вместе с цинизмом пришло и странное, глубинное спокойствие.
Она больше не боялась смерти. Она видела её изнанку, говорила с её повелителем. Теперь смерть для неё была не абстрактным ужасом, а просто… другой стороной процесса. И её работа заключалась в том, чтобы максимально отсрочить этот переход.