Это было похоже на фантомную боль после ампутации. Боль по тому, чего больше не было.
Она стояла у окна с кружкой остывшего чая. За стеклом горели огни ночного города, шумели машины. Мир жил, дышал, пульсировал.
А она скучала по тишине.
По той абсолютной, звенящей тишине его кабинета. По запаху озона и древних свитков. По скрипу его звездного пера. По ворчанию Пушка, спящего под столом.
Ей не хватало его сарказма, его ледяной отстраненности, за которой пряталась невыносимая, обжигающая нежность. Ей не хватало его тяжелого взгляда, от которого подкашивались колени, и его холодных рук, которые были для неё жарче любого огня.
Прошел год. Целый год.
Он обещал проверить, как она выполняет условия контракта. Он оставил на ней свою печать.
И исчез.
Рациональный мозг врача, её единственная опора в этом сумасшедшем мире, подкидывал логичные объяснения.
«Массивная гипоксия головного мозга на фоне клинической смерти. Выброс эндогенного диметилтриптамина. Галлюцинации, вызванные активностью височных долей. Твой мозг просто создал сложную, структурированную иллюзию, чтобы справиться с травмой умирания. А печать на ключице — это просто пигментное пятно, невус, результат стрессовой реакции организма».
Она повторяла это себе каждую ночь. Что это был лишь предсмертный бред. Невероятно яркий, детальный, но всё же бред. Не бывает никаких Владык Смерти, адских гончих и потусторонних контрактов. Есть только реанимация, дефибриллятор и счастливый случай.
Но потом она приходила в больницу, видела очередную тень у кровати умирающего, отгоняла её одним словом, и вся её логика рушилась, как карточный домик.
Он был настоящим.
И он бросил её.
Эта мысль была самой болезненной. Может, она была просто побочным эффектом его битвы с Корвусом? Развлечением? Ошибкой системы, которую он исправил и забыл? Может, он нашёл себе другого, более сговорчивого ассистента, который не спорит об условиях труда, находясь на пороге небытия?
Иллюзия в окне её квартиры растаяла так же внезапно, как и появилась, оставив Соню наедине с колотящимся сердцем и запахом озона, который медленно выветривался в открытую форточку. В ту ночь она так и не уснула, убеждая себя, что мозг хирурга после суточного дежурства способен сгенерировать и не такие фантомы.
Но на следующую ночь, во время очередного тяжелого дежурства в четвертой городской, реальность нанесла окончательный, сокрушительный удар по её прагматизму.
Смена выдалась адской. Две экстренные лапаротомии подряд, тяжелый пациент с ножевым и нескончаемый поток «острых животов» в приемном покое. К трем часам ночи Соня чувствовала себя так, словно по ней проехал асфальтоукладчик. Ноги гудели, глаза слезились от яркого света операционных ламп.