Но одно дело — знать, и совсем другое — быть вычеркнутой при полном зале.
— Арден, — произнесла она негромко.
Он повернул к ней голову.
Красивый. Слишком красивый, чтобы люди верили в его жестокость с первого взгляда. Чёрные волосы, откинутые назад, высокий ворот военного мундира, тёмно-серебряные нашивки генерала пограничных легионов, профиль, будто высеченный из ледяного камня. В нём всегда было что-то от зимней бури: не шум, а неизбежность. Когда-то это казалось ей силой, рядом с которой не страшно. Потом — стеной, о которую можно разбиться.
— Ты мог сказать это мне до того, как пригласил половину столицы на ужин, — сказала Селена.
Улыбка коснулась только одного уголка его рта.
— Я сказал это сейчас именно потому, что здесь половина столицы.
Слева кто-то очень тихо ахнул.
Селена медленно выпрямилась. Внутри неё уже не было слёз — только холод, чистый и ровный. Может быть, она выплакала всё за последние месяцы, когда в очередной раз убеждала себя, что всё можно исправить. Может быть, дело было в другом: слёзы принадлежат тому, кто ещё надеется быть услышанным.
— И в чём же моя вина? — спросила она.
— Ты всё ещё считаешь, что дело в вине? — он чуть наклонил голову. — Это даже утомительно.
Смешок прокатился по залу — один, другой, быстро погасший. Никто не хотел смеяться слишком открыто раньше времени. Столичные люди отлично чуяли, когда можно добить, а когда стоит подождать, пока жертва сама упадёт.
Селена почувствовала, как жар поднимается к щекам, но голос её не дрогнул.
— Ты объявляешь меня ошибкой перед людьми, которых называл союзниками нашего дома. Значит, мне положено знать, чем именно я так тебя ослабила.
Арден отвёл взгляд от неё и снова обратился к залу, словно говорить о ней удобнее было не с ней.
— Некоторые женщины созданы, чтобы украшать дом, — произнёс он. — Некоторые — чтобы понимать, чего требует положение. Некоторые умеют держать лицо, когда на кону стоят репутация, дисциплина, влияние. Моя жена не принадлежит ни к одной из этих категорий.
Тишина стала тяжелее.
Селена вспомнила свой первый год в этом доме. Как она, девчонка из уважаемой, но не великой семьи, старалась выучить всё — имена, правила, оттенки допустимых улыбок, обязанности хозяйки, пристрастия его союзников, немые знаки, которыми пользовались при дворе. Как ошибалась. Как училась. Как однажды, в самый первый месяц после свадьбы, перепутала старшего советника с казначеем и полночи не спала от стыда, а Арден утром сказал сухо: «Прекрати вести себя так, будто тебе позволено быть смешной». Тогда ей показалось, что это справедливо. Он был старше. Опытнее. Он знал этот мир лучше.