Когда генерал-дракон решил уничтожить её, он сделал это не наедине.
Он сделал это под музыку.
Под хруст бокалов. Под золото свечей. Под шёпот дам, прикрывающих улыбки веерами. Под ровный гул мужских голосов, в котором уже дрожало предвкушение чужого падения. И когда в зале стало достаточно тихо, чтобы каждый мог услышать не только слова, но и их вкус, Арден Рэвенхарт поднялся из-за стола, провёл пальцами по ободу бокала и сказал тем самым спокойным, безупречно вежливым голосом, от которого у новобранцев подкашивались колени:
— Сегодня я исправляю старую ошибку.
Мир не рухнул сразу. Сначала он только дрогнул.
Селена сидела по правую руку от мужа, в жемчужно-сером платье, которое выбирали без неё, с тяжёлой фамильной цепью на шее, которую она так и не научилась носить как украшение, а не как знак принадлежности. Вокруг тянулся блеск имперского зала — мрамор, тёмное стекло высоких окон, гирлянды огней под сводами, полированные столы, на которых отражались лица тех, кто пришёл не на праздник, а на представление. Арден устроил приём в честь возвращения северных легионов, и ещё утром весь дом гудел: важные гости, старые союзники, несколько семей из Совета, те, чьё слово иногда весило больше короны.
Он не касался её весь вечер. Не взглянул ни разу. Но в этом не было ничего нового. Новым было то, что сегодня он наконец решил перестать делать вид, будто она всё ещё имеет значение.
— Мой брак, — продолжил Арден, легко обведя взглядом зал, — был заключён из чувства долга. В те времена это казалось верным решением. Теперь я считаю необходимым признать: решение было неверным.
Селена не шевельнулась.
Она вдруг очень ясно услышала, как кто-то у дальнего стола отставил бокал. Как женщина слева втянула воздух. Как шелестят рукава у сидящей рядом статс-дамы. Иногда унижение не оглушает. Иногда оно делает слух чудовищно острым.
Арден не повышал голос. Ему это никогда не требовалось.
— Ошибки сильны только до тех пор, пока их боятся исправить, — сказал он. — Я не намерен держаться за то, что ослабляет мой дом, моё имя и моё положение.
Вот теперь на неё посмотрели все.
Не на генерала. На неё.
Селена сжала пальцы под столом так крепко, что ногти впились в ладонь. Она давно знала, что к этому идёт. Не именно к этой сцене — Арден любил действовать точнее, холоднее, без свидетелей, — но к концу. Их брак треснул не вчера и даже не год назад. Он умирал медленно, в идеально убранных комнатах, в безукоризненной тишине, в вечерах, когда она ждала его до глубокой ночи, а он возвращался пахнущий морозом, сталью и чужими решениями. Умирал в разговорах, где говорил только он. В днях, когда она присутствовала рядом лишь затем, чтобы подчёркивать его значительность. В утрах, когда ей всё яснее становилось: он не просто разлюбил её — он устал от самой необходимости помнить, что она существует.