Миша испугался. Он не пришёл к нам, не признался. Он просто собрал осколки, запихнул их под комод и сделал вид, что ничего не случилось. Я обнаружила это случайно, когда искала закатившийся мячик.
— Миша, — позвала я спокойно. — Иди сюда.
Он пришёл, глядя в пол. Уже знал.
— Ты разбил вазу?
— Нет, — быстро сказал он. Слишком быстро.
— Миша, посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них был страх. Не перед наказанием. Перед тем, что его прогонят. Я вдруг поняла это так отчётливо, что у меня защемило сердце.
— Я не буду ругаться, — мягко сказала я. — Но врать нельзя. Ты разбил вазу?
Он помолчал. Потом кивнул, и из глаз брызнули слёзы.
— Прости… я не хотел… я просто играл в футбол в коридоре, а она упала… я испугался, что ты уйдёшь…
Я присела, обняла его.
— Глупенький. Я же сказала — навсегда. Я не уйду из-за вазы. Даже из-за сотни ваз. Но врать нельзя. Понимаешь? Если ты врёшь, я не знаю, что на самом деле случилось, и не могу тебе помочь. Мы всегда говорим правду. Хорошо?
Он кивнул, утирая слёзы.
— Хорошо.
— А теперь пойдём убирать. И подумаем, как сказать дяде Деме.
Я думала, что инцидент исчерпан. Что мы обсудили, проговорили, простили. Но я забыла, что у Демида свои методы.
Он вернулся вечером. Я встретила его, рассказала о случившемся, о нашем разговоре, о том, что мы вместе убрали осколки. Демид слушал молча, и его лицо становилось всё мрачнее.
— Где он? — спросил он, когда я закончила.
— В своей комнате. Демид, он всё понял, мы поговорили…
— Я сам поговорю.
Он прошёл в комнату Миши, не постучавшись. Я пошла следом, чувствуя неладное.
— Миша, — голос Демида был ледяным. — Ты разбил вазу и соврал. Ты понимаешь, что это значит?
Миша сидел на кровати, сжавшись в комок.
— Я… я уже извинился…
— Извинился? — Демид повысил голос. — Ты разбил единственную вещь, которая осталась от моей бабушки. И думаешь, что «извинился» достаточно?
— Демид, — вмешалась я, — он испугался. Мы уже обсудили…
— Не вмешивайся, — бросил он, даже не взглянув на меня. — Это мой сын. Я буду воспитывать его так, как считаю нужным.
— Он не просто «твой сын», — я не отступала. — Он ребёнок, который боится, что его прогонят за любую ошибку. И этот страх важнее любой вазы.
Демид резко обернулся. Его глаза горели.
— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что значит воспитывать ребёнка, который уже потерял мать. Если я не научу его ответственности сейчас, потом будет поздно. Он должен понимать, что у поступков есть последствия.
— Последствия — да. Но не страх. Не унижение.