— Я знаю, — ответил он. — Потому что ты — это ты. Ты не умеешь подводить.
Мы ещё долго сидели так, втроём, на ковре, под светом умирающего вечера. Миша спал, доверчиво прижавшись ко мне. Демид держал мою руку. А я смотрела на них и понимала: вот оно. То самое «навсегда», о котором я никогда не думала, которое не планировала, которое случилось само. И оно было лучше любых карьерных вершин. Лучше любых амбиций. Лучше всего, что я могла себе представить.
Позже, когда мы всё-таки перенесли Мишу в кровать и уложили, Демид обнял меня у двери его комнаты.
— Ты сделала его счастливым, — сказал он в мои волосы. — Ты сделала нас счастливыми.
— Мы сделали друг друга счастливыми, — поправила я. — Это работает только так.
Он поцеловал меня — долго, нежно, с такой благодарностью, от которой у меня подкашивались колени.
— Навсегда, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Ты слышала? Он попросил тебя остаться навсегда. И я… я прошу тебя о том же. Не как няню. Не как… не знаю, кого. Просто как тебя. Как Лику. Останься с нами. Навсегда.
Я смотрела в его глаза — такие серьёзные, такие открытые, такие уязвимые. И видела в них всё: страх, надежду, любовь. Всё, что он никогда не говорил вслух.
— Я уже осталась, — ответила я. — Разве ты не понял? Я уже давно никуда не собираюсь.
Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которая освещала всё его лицо и делала его почти мальчишеским.
— Я понял. Просто хотел услышать.
— Слышишь? — я привстала на цыпочки и прошептала ему в самое ухо: — Навсегда.
В ту ночь мы впервые уснули вместе. Не потому что планировали, не потому что искали повод. Просто потому что не могли быть порознь. Потому что «навсегда» началось прямо сейчас, и не хотелось терять ни минуты.
А утром нас разбудил Миша, который влез между нами в кровать и заявил:
— Я так и знал! Теперь вы точно никуда не денетесь, потому что я вас поймал!
Мы рассмеялись. И в этом смехе, в этом утре, в этой новой, уже окончательной реальности было столько счастья, что его хватило бы на всю оставшуюся жизнь.
Навсегда. Такое страшное и такое прекрасное слово. Оно больше не пугало. Оно грело.
Лика
После того вечера, после Мишиного «навсегда», после нашей первой ночи, наступило затишье. Такое обманчивое, предгрозовое затишье, когда воздух становится тяжёлым, а птицы замолкают.
Мы были счастливы. Слишком счастливы. Я должна была понять, что так не бывает. Что у всего есть цена.
Всё началось с мелочи. С детской лжи.
Миша разбил вазу. Не какую-то там, а антикварную, стоявшую на комоде в коридоре — единственную вещь, которую Демид, кажется, действительно ценил из обстановки. Говорил, что она принадлежала его бабушке.