Рейнар стоял неподвижно.
Я подошла ближе.
— Это Элиана?
Он не ответил.
Орин сказал:
— Похоже на неё.
Я смотрела на поднятую руку силуэта.
Нет.
Не просто поднятую.
Указывающую.
Не на дверь, через которую мы вошли.
На старый детский шкаф в углу комнаты. Обугленный снаружи, но почти целый.
— Откройте шкаф, — сказала я.
Орин шагнул к нему, но Рейнар остановил.
— Я.
Он подошёл, взялся за ручки.
Дверцы открылись с протяжным скрипом.
Внутри лежали старые игрушки, несколько одеял, сломанный барабан, деревянный меч. И маленькая серебряная шкатулка.
Такая чистая, будто огонь её не коснулся.
Рейнар достал её.
На крышке был герб Сорелей.
Белый цветок и тонкий клинок.
Даррен.
Шкатулка была заперта, но замок оказался простым. Орин открыл его ножом.
Внутри лежал детский локон, перевязанный зелёной нитью.
И записка.
Почерк неровный, женский. Чернила местами расплылись, будто писали в спешке или слезах.
Рейнар взял записку.
Я видела, как его пальцы напряглись.
Он прочитал.
Лицо его изменилось так, что у меня похолодело всё внутри.
— Что там? — спросила я.
Он молчал.
Потом передал записку мне.
Всего одна строка.
“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”
Ниже подпись.
Элиана.
Записку Элианы читали трижды.
Сначала Рейнар.
Потом я.
Потом Орин, потому что у мужчин, которые привыкли носить меч, есть странная вера: если посмотреть на плохую новость суровым взглядом, она станет менее плохой.
Не стала.
“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”
Почерк был неровный, местами почти сорванный. Но подпись внизу — чёткая. “Элиана.” Так подписываются не в письмах к мужу и не в записках для служанок. Так оставляют свидетельство, если не уверены, что доживут до утра.
Рейнар держал записку осторожно, будто она могла рассыпаться. Хотя рассыпался, кажется, он сам.
Я смотрела на его пальцы. На тонкие следы чешуи, ещё не ушедшие после огня. На обожжённый край рукава. На зелёную прожилку у запястья.
— Она знала, — сказал Орин.
Рейнар не поднял глаз.
— Да.
— О Тави?
— Да.
Односложные ответы. Каменные. За ними уже поднималось то, чего я боялась больше его ярости: холодное решение всё взять на себя. Запереть мальчика, выставить стражу, закрыть оранжерею, выгнать меня из расследования, сжать дом в кулаке и ждать, когда враг сам придёт на клык.
Я знала таких мужчин.
Они называли это защитой.
Женщины потом называли это клеткой.
— Рейнар, — сказала я.
Он не услышал. Или сделал вид.
— Орин, удвоить стражу у детского крыла. Проверить все защитные склады. Изумрудную соль пересчитать лично. Кайра держать под наблюдением. Даррена не выпускать за пределы гостевого этажа.