— Первый хлеб не мнут злостью, — сказала она. — А вы сегодня на всех злитесь.
— Не на всех.
— На кого не злитесь?
Я подумала.
— На Тави. На Сивку. На Горошину, возможно.
С верхней балки донеслось:
— Слышу.
Марта ткнула пальцем в потолок.
— А ну с балок слезь! В тесто пыль насыплешь!
— Я пыль и есть.
— Вот именно!
Сивка смеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась чаще с тех пор, как Тави заговорил. Будто одно его слово разрешило всем не ждать беды каждую минуту.
Тави утром действительно попросил есть.
Не сразу. Сначала открыл глаза, закашлялся, увидел Рейнара рядом и хрипло спросил:
— Лиа?
Рейнар, как мне потом рассказала Сивка, на этом слове выглядел одновременно счастливым, раненым и смертельно ревнивым к человеку с ожогом на ладони.
Меня к Тави пустили после отвара, мази и обещания Марте не падать.
Он лежал в тёплой комнате у кухни, укрытый до подбородка, бледный, с подпаленной прядью у виска и деревянной лошадкой на подушке. Когда я вошла, он повернул голову.
— Лиа, — сказал он снова.
Я села рядом так, будто это обычное дело, хотя внутри у меня всё сжалось.
— Я слышала, ты решил начать говорить с моего имени. Хороший выбор, но Марта обидится.
Он посмотрел в сторону кухни.
— Марта… страшная.
— Очень. Поэтому ешь всё, что даст.
Его губы дрогнули.
— Дядя… плакал?
Я замерла.
За моей спиной Рейнар, стоявший у окна, стал каменным.
Я не посмотрела на него.
— Почти, — сказала я честно. — Но он дракон. У них это называется “грозно молчал”.
Тави задумался.
— Он… боялся.
— Да.
— Из-за меня.
— За тебя.
Мальчик долго смотрел на лошадку.
— Я не хотел идти.
Рейнар шагнул к кровати.
— Кто тебя позвал?
Тави зажмурился.
Я подняла руку, останавливая Рейнара. К моему удивлению, он остановился.
— Не сейчас, — сказала я.
Мальчик открыл глаза.
— Песня, — прошептал он. — Как мама пела. Но не мама. Из окна.
Я почувствовала, как холод проходит от затылка к спине.
— Ты пошёл на песню?
Он кивнул.
Рейнар закрыл глаза.
Ловушка была ещё хуже, чем мы думали.
Не просто соль. Не просто огонь.
Чужой голос матери.
— Сегодня будет настоящий хлеб, — сказала я Тави, потому что иногда нельзя сразу вытаскивать из ребёнка нож, сначала надо дать ему руку. — И настоящий праздник. Ты сможешь прийти, если Марта разрешит.
— Марта разрешит?
Из кухни донеслось:
— Марта всё слышит! Марта подумает!
Тави почти улыбнулся.
Теперь, стоя за кухонным столом, я вспоминала его слабую улыбку и вкладывала её в тесто.
Марта принесла старую деревянную миску.
— Эту.
Миска была тёмная, гладкая от времени. На краю вырезаны маленькие листья.
— Чья?
— Леди Майры. Потом её дочери. Потом хозяйки до Элианы. Элиана ни разу ею не пользовалась.