Лиару.
Не леди Лиару.
Не жену.
Меня.
Это было бы почти приятно, если бы не злило.
— Вы уже поставили меня под удар, когда женились, — сказала я.
Он вскинул глаза.
— Я?
— Да. И мой род. И договор. И тот, кто подменил счета. И тот, кто поджёг детское крыло. И я сама, когда вошла в оранжерею. Мы все очень заняты тем, что ставим меня под удар. Давайте хотя бы сделаем это с пользой.
Марта тихо выругалась себе под нос.
Орин сказал:
— В этом есть смысл.
Рейнар не посмотрел на него.
— Не помогает, капитан.
— Я знаю.
Я подошла ближе к Рейнару.
Пламя от ближайшей лампы отразилось в его глазах. Не злое. Тревожное.
— Тави сказал моё имя, — сказала я тихо. — Не потому что я особенная. Потому что в момент огня он услышал не приказ, не страх, не тишину. Песню. Хлеб. Дом. Ему нужно проснуться в этом. Нам всем нужно.
Он долго молчал.
— Вы не понимаете, что просите.
— Понимаю. Я прошу дать дому повод жить.
Марта шумно выдохнула.
— Завтра до рассвета надо ставить тесто.
Я повернулась к ней.
— Значит, поможете?
— Нет, — буркнула она. — Я буду командовать. Помогать будете вы.
Утро началось с муки.
Её принесли из кладовой ещё до рассвета. Не из тех мешков, что стояли ближе, а из дальних, которые Горошина, как оказалось, прятал “от глупых рук”. Пыльный дух явился сам, сидя верхом на мешке с таким видом, будто лично выиграл войну за урожай.
— Эта, — заявил он.
Марта поставила руки в бока.
— Я эту муку берегла на зимние пироги.
— Праздник, — сказал Горошина. — Не жадничать.
— Ах ты пыльная кочка…
— Не хозяйка, — сказал он мне, не глядя. — Но хлебу можно.
— Благодарю, кажется.
— Не благодари. Мука хорошая, ты можешь испортить.
После чего он исчез между мешками, оставив после себя след из пыли и чувство, что меня только что благословили самым неласковым способом.
На кухне кипела работа.
Не суета — именно работа. Та особая, плотная, почти музыкальная, когда каждый знает своё место, но всё равно ругается для порядка. Марта командовала как полководец: Бран носил дрова, Пинна перебирала ягоды, Сивка чистила яблоки, две старшие горничные, вчера страдавшие спиной и жаром, сегодня вдруг выздоровели и терли столы с таким усердием, будто надеялись стереть собственную трусость.
Марта заметила и не упустила.
— Рада, ты так трёшь лавку, будто вчера не пряталась от новой леди под одеялом.
Рада покраснела.
— Я не пряталась.
— Ага. Одеяло само на тебя напало.
Кухня прыснула смехом.
Я стояла у самого большого стола, закатав рукава. Обожжённая рука была перевязана, пальцы слушались плохо, но Марта разрешила мне только “главное касание”, как она выразилась. Всё тяжёлое делали другие.