— Я знаю.
— Марта спасла. Сивка. Орин. Дом.
— И вы.
Я опустила глаза на забинтованную ладонь.
— Я просто спела старую песню.
— Зелёному огню не “просто” поют старые песни.
— Может, ему давно никто не пел.
Он смотрел на меня так долго, что я начала злиться на собственное сердце за то, как оно ведёт себя в такие неподходящие минуты.
— Рейнар, — сказала я, чтобы вернуть нас к делу. — Это была ловушка.
— Да.
— Для Тави?
— Для меня.
— Тави был приманкой.
Слова вышли тяжелее, чем я ожидала.
Рейнар посмотрел в сторону комнаты, где спал мальчик.
— Да.
В этом “да” было столько ледяной ярости, что зелёный огонь в коридорных лампах притих.
— Кто-то знал, что вы броситесь за ним.
— Любой, кто знает меня.
— Даррен?
— Возможно.
— Арен?
— Найдём — спросим.
— Кайр?
Рейнар молчал.
Я поняла: он не хочет думать об этом. Не потому, что доверяет полностью. Потому что ещё одно предательство за ночь может оказаться слишком большим даже для дракона.
— Он мог не знать о Тави, — сказала я. — Но доступ к соли…
— Был у него.
— И у вас.
Он посмотрел на меня.
— Вы подозреваете меня?
— Нет. Но если бы расследовала Марта, она сказала бы: “Под подозрением все, пока не испекут приличный пирог”.
— Марта мудра.
— И вооружена.
— Это важнее.
Впервые за весь вечер мы почти улыбнулись одновременно.
Почти.
Потом в конце коридора раздался шум.
Орин шёл к нам быстро. Лицо мрачное.
— Мы осмотрели игровую, — сказал он. — Нашли след.
— Какой? — спросил Рейнар.
— На стене.
Мы вернулись туда, хотя Марта, узнав об этом, едва не прокляла всех троих.
Детское крыло выглядело страшно.
Не разрушено полностью, но обуглено местами, как после болезни. У двери старой игровой валялись обломки рамы. Пол был засыпан песком, солью и чёрной золой. Воздух всё ещё пах зелёным дымом.
Внутри комнаты сгорели занавески, несколько игрушечных полок, ковёр у двери. На полу виднелось место, где сидел Тави: следы маленьких ладоней в саже, царапины от деревянной лошадки, тёмное пятно, где он кашлял в мокрую ткань, найденную, видимо, рядом с кувшином.
— Он умный, — тихо сказал Орин. — Намочил платок. Держался ниже дыма.
— Его учили, — ответил Рейнар глухо.
— Кто?
— Мой брат.
Тишина.
Я посмотрела на стену, к которой нас привёл Орин.
Сначала не поняла.
На обугленной каменной поверхности, там, где зелёное пламя лизнуло штукатурку, проступал силуэт.
Женщина.
В свадебном платье.
Не чёткий портрет. Не лицо. Только очертание: длинный подол, тонкая талия, поднятая рука, будто она закрывала собой ребёнка или указывала на дверь.
Силуэт был светлее чёрной стены.
И в районе груди слабо тлела изумрудная точка.