Команды Марты действовали лучше королевских указов.
Все двинулись.
Рейнар поднял Тави на руки. Я попыталась встать сама, потому что уж совсем неприлично падать после каждого разговора с магическим огнём, но ноги решили, что приличия — дело второстепенное.
Рейнар посмотрел на Орина.
— Тави.
Капитан понял сразу и осторожно принял мальчика.
Тави слабо вцепился в рукав Рейнара.
— Я рядом, — сказал Рейнар.
Мальчик не отпускал.
Тогда Рейнар наклонился к нему и добавил так тихо, что услышала только я:
— Я не уйду. Клянусь.
Пальцы Тави разжались.
Орин унёс его.
А Рейнар поднял меня.
На руки.
Я бы возмутилась. Честно. Уже открыла рот.
Он посмотрел так, что я решила: не сегодня.
— Только не говорите, что я ваша жена и потому не должна лежать на полу, — пробормотала я.
— Вы моя жена и потому не должны спорить с огнём голыми руками.
— Это хуже.
— Знаю.
Он нёс меня по коридору через дым, крики и суету, а я вдруг увидела, что часть зелёного пламени на стенах уже стала обычной золой. Не вся. Но больше не ползла.
Колыбельная всё ещё звучала где-то позади.
Сивка пела сквозь слёзы. Марта — сквозь ругань. Пинна — тонко и сбивчиво. Дом подхватывал треском балок, шорохом ковров, стуком капель.
И в этом странном, закопчённом хоре Грейнхольм впервые не казался проклятым.
Он казался раненым.
А раненых, если они ещё дышат, можно лечить.
В тёплой комнате у кухни устроили маленький госпиталь.
Тави положили на лавку, подложив под голову сложенное одеяло. Марта растирала ему грудь пахучей мазью и поила по каплям каким-то отваром. Рейнар стоял рядом, пока Марта не рявкнула:
— Не нависайте, милорд! От вашего вида даже здоровые забывают дышать.
Он отошёл на шаг.
Потом ещё на полшага.
Больше не смог.
Меня посадили в кресло у огня. Не зелёного — нормального, жёлтого, доброго. Сивка встала на колени рядом и держала мою обожжённую руку над миской с прохладной водой.
— Больно? — шепнула она.
— Сейчас нет.
— А потом?
— Потом буду героически жаловаться.
Она всхлипнула и засмеялась одновременно.
Марта подошла ко мне, глянула на руку и выругалась так, что Бран, стоявший у двери, раскрыл рот от восхищения.
— Это лечится? — спросила я.
— Всё лечится, пока человек жив и слушается.
— А если только первое?
— Тогда лечится хуже.
Она намазала мою ладонь густой мазью. Боль пришла сразу. Острая, режущая, с зелёными искрами под кожей. Я стиснула зубы.
Рейнар оказался рядом.
— Марта.
— Не рычите. Боль — значит, рука не умерла.
— Утешительно, — выдавила я.
— Я не нанималась утешать. Я лечу.
Тави снова закашлялся.
Все обернулись.
Мальчик открыл глаза. Рейнар тут же подошёл к нему, но остановился на расстоянии, словно боялся напугать.