Первая мысль — выдавить окно. Я подползаю к стене, цепляясь за неровности камня, и поднимаюсь. Высота относительно небольшая, но с животом каждое движение даётся с трудом. Дотягиваюсь до щели. Ставни снаружи старые, рассохшиеся. Я бью по ним кулаком, обмотанным тканью от подола. Глухой, безнадёжный стук. Дерево толщиной где-то в два пальца. Сдвинуть его голыми руками невозможно. Нужен рычаг или что-то, чем можно было бы замахнуться как следует. Что-то покрепче моей собачки.
Опускаюсь на колени и принимаюсь осматривать каждый сантиметр пола, двигаясь по периметру комнаты. Ощупываю каждый угол, каждую трещину в полу. Земля утоптана и кажется монолитной. Но в одном углу, у самого основания стены, под пальцами нащупывается что-то острое. Скребу землю, ломая ногти, пока не выковыриваю плоский и достаточно острый осколок сланца. Это, конечно, не нож, но уже кое-что. Заворачиваю его в лоскут от платья и прячу за пояс.
За дверью раздается шорох. Бросаюсь обратно к своему углу, вжимаясь спиной в каменную стену.
Заходит Грегори. Он выглядит ещё более оживлённым, даже лихорадочным. В одной руке у него тарелка с чем-то тёмным и липким, в другой — точильный брусок. Он ставит тарелку на пол в центре комнаты.
— Кушай, дорогая. Не могу же я позволить матери моего будущего племянника умереть с голоду. Это испортит весь спектакль.
Меня передергивает от подобной заботы. Да и сама похлебка выглядит отвратительно: пахнет дешевым жиром и чем-то прогорклым. Желудок от подобного аромата сжимается в комок.
Отворачиваюсь, чтобы не слышать запахи. А в голову лезут черные мысли: что там, в этой похлебке? Медленно убивающий яд или битое стекло? Грегори наверняка способен на подобную подлость, так что даже самый сильный голод не заставит меня притронуться к этому вареву.
— Я не голодна.
— О, напрасно, — он цокает языком и заносит перевёрнутую бочку из-за двери. Затем достаёт из-за пояса свой длинный кинжал и начинает с наслаждением водить лезвием по бруску. Шорох стали по камню режет режет слух. — Тебе понадобятся силы, для… кульминации. Я хочу, чтобы ты хорошо держалась. Чтобы ты видела лицо Кэмерона, когда он войдёт. Чтобы вы оба прочувствовали важность момента и его неотвратимость.
Он подробно, смакуя каждую деталь, описывает как будет меня убивать. Как Кэмерон ворвётся и застынет в ужасе. Как будет Грегори смотреть брату в глаза, пока перерезает горло.
— А потом я убью ваш приплод…, — мерзкое хихикание лишено человеческих интонаций. И мне кажется, что передо мной сам дьявол. — Для братца это будет такая трагедия! Пожалуй больше, чем лишиться возможности ходить и говорить. Кстати, я рассказывал тебе, Давина, как устроил для брата паралич? Нет?