Мы возвращаемся к тому месту, где оставили экипаж. Кучер, в широкополой шляпе, надвинутой на глаза, дремлет на облучке. Стучу по стенке, и он вздрагивает.
— К лавке алхимика, — отдаю приказ и забираюсь внутрь, бережно укладывая свёртки рядом на сидение. Я ужасно довольна своей вылазкой, и еще больше — приобретенными сокровищами.
Карета трогается, сворачивая с шумных улиц в сеть более узких и тёмных переулков. Восторг понемногу утихает, уступая место здравым мыслям. Как-то слишком уж тихо вокруг. И зачем Арчи делает такой крюк?
— Мы… правильно едем? — переспрашиваю у Рейны.
Она медленно кивает, но её рука сжимает рукоять маленького ножа, спрятанного в складках платья.
— Миледи, вы видели лицо кучера? — вдруг спрашивает она у меня.
— Нет. Он же надвинул шляпу на самый нос…
— Плохо. Это моя вина, надо было перепроверить.
Рейна закатывает рукава и уже не скрываясь — перехватывает удобнее нож в руке. У меня все холодеет внутри.
— Прикажите поворачивать обратно, к ярмарке, леди Форбс. Мне не нравится эта дорога.
Открываю рот, чтобы отдать приказ, как карета резко останавливается. Впереди, в узком проходе — груда развалившихся ящиков и бочонков. Дорога перекрыта.
— Что за черт? — ругаюсь, перепугавшись уже не на шутку.
— Я посмотрю, оставайтесь здесь, — припечатывает горничная, и её голос звенит от напряжения. Она осторожно открывает дверцу, выходит и оглядывается, осматривая завал.
На какое-то мгновение Рейна исчезает из поля зрения и меня накрывает паника. Со стороны завала — раздается громкая возня. Затем звучит тонкий женский крик и все стихает.
Кровь отливает от лица. Рейна!
Бросаюсь вперёд, сжимая в руке деревянную собачку — самую увесистую из игрушек. Но не успеваю сделать ни шага. Откуда-то сбоку, из-за угла экипажа, мелькает движение.
Мгновение… и острая, ослепительная боль погружает сознание в темноту.
Даша
Боль возвращается раньше сознания. Тупой, пульсирующий гул ломит виски. А еще… ужасно холодно. Сырой холод, от которого зуб на зуб не попадает, заползает под кожу сквозь тонкую ткань платья. Пытаюсь пошевелиться, и спина отзывается онемением. А лежу я на чем-то твердом и неровном.
С трудом разлепляю веки. Темнота. Вокруг так темно, что в первые секунды ловлю панику: неужели я ослепла?! Но потом глаза привыкают и удается различить более светлый прямоугольник наверху. Должно быть это окно, только заколоченное наглухо снаружи.
Лунный луч, тонкий, как лезвие, пробивается сквозь щель, выхватывая из мрака крошечный клочок стены. Она сложена из грубого, плохо отесанного камня. Провожу руками вокруг себя — пол земляной, утоптанный.