Магнус точно знал, что она улыбается, хотя не видел ее лица.
— Мужа.
1665 год
Торговые суда всегда притягивали в Эйрарбакки разную сволочь: прокаженных и попрошаек, дурачков и нищенствующих поэтов. Последние хоть могли развлечь народ сагами и римами, а вот от остальных не было никакого проку. В порту пахло сырым деревом, с глухим стуком толкались боками корабли. Гремели двери лавок, блеяли напуганные овцы, ругались между собой купцы, споря, чей товар паршивее: кто подсыпает песок в шерсть, а кто продает плесневелую муку.
Паудль всегда любил портовую сутолоку. Еще совсем мальчишкой он с отцом путешествовал в Гриндавик, Кеблавик и Эйрарбакки, хотя последний был такой крошечный, что его и портом-то называть было стыдно. Отец вел дела с чрезмерной, по мнению Паудля, осторожностью и опаской: никогда не заговаривал с голландцами и даже не смотрел в их сторону, до смерти боясь, что его обвинят в незаконных торговых связях. Даже в хорошем плаще и ботинках из английской кожи он выглядел как воришка-новичок, который сумел спереть какую-то безделицу и теперь страшится, что его раскроют. В глубине души Паудль презирал отцовскую бесхребетность. Он с юношеской горячностью верил, что, будь он сам хозяином хутора, не позволил бы себе такую трусость. Но когда несколько лет назад Магнуса не стало и Паудль вместе с матерью взвалили на себя заботу о хозяйстве, оказалось, что отец не так уж плохо подготовил его к самостоятельной жизни. Жаль, что оценить это Паудль смог только после его смерти…
Сейчас он жадно вдыхал морской воздух, прислушиваясь и принюхиваясь, словно маленький чуткий зверек. В этот день в порту причалили три корабля. Два — французские китобойные судна — бросили якорь далеко от берега и сонно покачивались на волнах. Когда-то китобоями были в основном баски, но еще до рождения Паудля англичане выдавили их из этого промысла. Теперь этих пестро одетых крикливых людей с необычным говором редко можно было увидеть в исландских водах.
Еще один корабль, голландский, причалил у самого берега, и Паудль отчетливо слышал грохот матросских деревянных башмаков. Расхаживая по палубе, моряки поглядывали на исландок сально и гадко — как на портовых девок, готовых отдаться каждому за серебряную монетку и связку сушеной рыбы. Впрочем, на немногочисленных датчан они смотрели еще хуже: датские военные корабли нередко топили голландские шхуны, обвиняя их в контрабанде. Исландцам под страхом смертной казни нельзя было торговать с голландцами и подниматься на их судно, но, когда поблизости не было датчан, находились смельчаки, готовые рискнуть за немалую мзду. Отыскать нужных людей было трудно, а снискать их доверие — почти невозможно.