— Нет, мы ждем когда ты уйдешь.
Вот теперь искренне охренела я. И кажется едва ли не больше, чем от заявлений о неземной любви и ее приплоде.
— Я не уйду, это ведь моя квартира, — отвечаю, смотря как на лице Чернышева заходятся желваки.
— Но здесь так уютно и хорошо. Здесь нам с малышом будет…
— Белла, замолчи. Рома, ты ведь наверняка знаешь на каком этаже мы снимаем квартиру моей сестре с которой у тебя любовь. Очевидно ты ее посещал не только с целью подкрутить эксцентрики в ванной комнате.
— Маша, я не думал, что ты такая…
— Какая, Рома?
— Мелочная, мстительная, недальновидная и… — сестра за три слова исчерпала весь свой словарный запас. Ну ничего, у нее других талантов много.
— Я поняла. Ром, ключи оставь, за вещами зайдешь по звонку. Больше я вас не задерживаю.
Мирабелла продолжает ругаться, мой муж ее успокаивает и кидает на меня презрительные взгляды, а еще вчера все было совсем иначе.
Но я не буду об этом думать, даже когда закроется дверь. Даже когда останусь одна. Даже когда наконец-то до меня действительно дойдет, что мой муж и моя сестра меня предали.
На работе я часто вижу и разговариваю с женщинами в полном отчаянии из-за усталости, опустошения, отсутствия понимания и поддержки со стороны мужей в послеродовой период и советую им не держать эмоции в себе.
Высказаться, выплакаться, отпустить свой гнев и обиды, свои ожидания и ее несоответствие реальности. Даже если не при муже, свекрови или той толпе родственников, среди которых они вынуждены жить, то можно с комфортом и чашкой чая в руке сделать это у меня в кабинете.
Я видела столько слез, сколько не плакала сама, поэтому научилась не принимать чужие проблемы близко к сердцу. Я научилась тому, что нужно отпускать то, что удержать не удается.
И кажется Рома решительно сделал свой выбор — хватать его за руку смысла не было.
Стоя одна посреди кухни я вдруг поняла, что не знаю куда себя деть. И что делать с целой кастрюлей тушеной картошки и противнем выпечки. Собиралась отдать Белле, но она итак забрала слишком много.
Буквально все. Всю мою жизнь — последние ее пятнадцать лет. И если от нее можно было ожидать чего-то подобного, но от Чернышева — никогда.
Хотелось выть от боли. Забиться в угол и плакать, пока не станет тошно. И пока от усталости и бесполезности, собственной истерики и осознания, что ничего вернуть нельзя, тело не обессилит. А потом просто провалиться в сон.
Пока мою посуду чувствую как трясуться плечи и начинаю плакать. Черт, с руками в мыле неудобно вытирать слезы, которые катятся по щекам крупными каплями.