— Его мать собирается навестить ребенка? Или отец? Какова ситуация в семье?
Качаю головой. Не знаю. Сдерживаю себя, чтобы не сказать глупость — я тоже его семья. Он — мой племянник.
— Я пытаюсь с ними связаться, — отвечаю уклончиво.
— Ясно.
Постояв еще несколько минут рядом с кюветой, иду на выход.
Мне казалось, что как только увижу младенца — не смогу отойти, отвести взгляд и оставить его. Я боялась, что могу привязаться и натворить глупостей. Боялась, что приму сына сестры и мужа за своего собственного, как шанс получить то, что так и не дал мне Бог.
Но он — не мой.
Между нами нет и никогда не будет большей связи, чем формальная. Я не ненавижу мальчика за сам факт существования, за то, что он и есть результат измены и “любви” когда-то самых близких мне людей. Мне даже не больно. Возможно потому, что я успела отпустить все это до его рождения.
Но мне больно от того, что он один и оказался не нужным этим двум взрослым взбалмошным идиотам, не способным принять на себя ответственность ни за собственные поступки, ни за их последствия.
— Я попытаюсь выяснить как они собираются поступить. И… — ловлю взглядом бейдж, который до этого прятался за полой халата, — Олег Юрьевич, если что-то нужно, пожалуйста, сообщите. Белла оставляла мой телефон, как контактное лицо. Уверена, что оно есть в базе данных.
Мы прощаемся, я ухожу.
И на крыльце больницы, испытывая настоящую ярость, записываю сообщение для Ромы, требуя встречи и угрожая, что деньги, полученные за развод со мной Зарецкий может у него отобрать просто потому что я об этом попрошу.
Чернышев соглашается в течение двух минут.
***
Встречу с Ромой мы переносили трижды. Точнее он писал, что не может/передумал/дела. А полчаса назад позвонил сам и сказал, что будет в районе моего благотворительного центра, поэтому лучше бы мне освободить расписание.
И я освободила — перенесла встречу с бухгалтером и поручила провести собеседование одному из своих помощников.
Как раз в этот момент Рома появился в дверях кабинета.
Он выглядел плохо, но мне вообще-то наплевать.
Вот уж кому обогащение и деньги точно не пошли на пользу, скорее наоборот. Он словно состарился с момента нашей последней встречи.
Паша просил меня не решать этот вопрос лично, а общаться в присутствии врачей мальчика. Возможно, что Зарецкий немного ревновал к Чернышеву, просто потому что это бывший уж и меня с ним так много связывало.
Все еще связывает.
Но вот смотрю на мужчину, который вошел в мой кабинет и почти не узнаю его. Или нам свойственно видеть в тех, кого мы любили, лучшее?