Эйран произнес:
— Возможно, ложь исчезнет. А память освободится.
— Возможно?
— Я не знаю.
— Вы сегодня честны почти до жестокости.
— Вы не заслуживаете еще одной красивой лжи.
Она долго смотрела на него.
Потом положила письмо на каменную чашу перед зеркалом. Такая там тоже была — маленькая, черная, с выемкой для огня.
— Как?
Эйран достал кресало.
Марина покачала головой.
— Нет. Оно сказало — мой огонь.
Она подняла руку с меткой над письмом.
Ничего.
Только холод.
Марина закрыла глаза.
Она вспомнила не магию. Не клятвы. Не драконов.
Свою кухню в прежней жизни.
Ночь после развода.
Она сидит на полу, вокруг коробки. В телефоне сообщение от бывшего: «Надеюсь, ты довольна. Теперь все разрушено».
Тогда Марина плакала. Потом встала, включила плиту, сварила себе кофе и впервые за много месяцев не стала ждать, что кто-то придет и решит за нее, жить ей дальше или нет.
Огонь был не в ненависти.
Не в мести.
В этом маленьком решении: я останусь жить.
Она открыла глаза.
Метка вспыхнула теплым золотом.
Не серебром.
Не черным.
Золотом.
Письмо загорелось.
Пламя было тихим, без дыма. Чернила корчились, как живые, складывались в слова и тут же исчезали. Вместо них в воздух поднялся голос Ливии.
Слабый.
Но ясный.
— Я, Ливия Арден Дрейкхолд, свидетельствую: письма леди Селесте Вирн написаны моей рукой без моей воли. Лорд Мариус Вирн использовал зеркало, сонную вербену и кровь неизвестного происхождения. Леди Ровена присутствовала, полагая, что мне стирают опасные воспоминания ради мира в доме. Леди Селеста знала о подделке и требовала продолжить.
Эйран побледнел.
Марина стояла, не дыша.
Голос Ливии дрогнул, но продолжил:
— Я искала правду о брачной клятве. Мою магию запечатали после свадьбы. Не сразу. Через три месяца, когда я впервые услышала Сердце рода. Я не хотела умирать. Если это свидетельство найдено, прошу признать: я была не слабой. Меня сделали слабой.
Пламя погасло.
Письмо исчезло полностью.
В каменной чаше остался только маленький комок черного воска с отпечатком рубиновой печати.
Мариус.
Марина взяла его.
Рука не дрожала.
Эйран молчал.
Слишком долго.
Потом опустился на одно колено.
Не перед ней.
Перед чашей, где только что звучала Ливия.
Великий дракон Севера склонил голову.