И наказал кагаан Той всем пить и веселиться, и шуметь, и хулить северских, дабы вышли те. А налакавшись добытого из слобод по пути сюда хмеля, пошли к заставе печенеги те, что поладнее были да позадирестее, встали передо рвом напротив врат и вели себя крайне непристойно, оголяя свои места причинные, освистывая и обругивая смотрящих на них сверху. Северские молчаливо, со вниманием, но без любопытства, изучали то буйство бездумное, а иные глаза воротили, не желая глаз своих ясных очернять сим нелицеприятным зрелищем. Осмелели степняки глумливые от того, что на этот раз по главам их скоблёным ни стрелы, ни болта, ни хоть комка снежного не прилетело, через ров перешли да с трудом поднялись на середину склона — все подступы, и стены городни были оледеневшими от того, что заливали их северские водой непрестанно. И повалились, и скатились гуртом на дно рва. Были и такие, которым удалось подойти совсем близко, но оставшись в меньшенстве, они плюхнулись на гузно, иные на брюхо, а были и такие, что, стараясь удержаться на ногах, последовали за своими собратьями, что уже барахтались внизу. И подзуживали они засевших на заставе ратников выйти и сразиться по-чести (странное дело у степняков, всегда и всюду, ежели тем выгодно, о чести напоминать) и принять достойную смерть, а не малодушно прятаться вместе с женами. Как и прежде, отвечали северские им безмолвно тяжёлыми взорами. А с другой стороны заставы, с хищной завистью, провожал степняк, что обособленно от прочих на холме стоял, (и которого уже северские давно приметили как и то, что из юрты кагаана за ним вечно посылают, и то, что куда перстом укажет степняк этот, туда и идут арваты батыров, и точно это он подсказал печенегам, как щиты делать, и учит их как через ров перебраться, и до полсотни у него людей, что беспрекословно подчиняются), летящего по небу острокрылого кречета, для которого не были ни валы, ни рвы, ни вышки препятствием. И нырнул тот кречет за высокие стены заставы.
Презрительные взоры северских, на протяжении всего нелёгкого пути Щела, безоговорочно следовавшему зову сердца своего в надежде получить ответы на свои вопросы, словно в клочья разрывали его поизносившуюся епанчу. Бывало, не сдерживая себя, он плевал в сторону того, кто вслух начинал попрекать его и обвинять в слабом нраве, подозревая, что жалкий отрок бежит от своего позора (После печенежских набегов их, кто, убоявшись гибели, заклеймил себя содранной кожей, было предостаточно; и они искали покой себе среди чужих), и пренепременно заметив, что был бы он на окраине, да если бы только была бы у него возможность, он бы точно не позволил печенегам даже заступить одной ногой на земли родные. Щел бывало, молча уходил от этих праздных зевак, которым лишь бы почесать языками, хоть о чём, только бы скрасить свою скуку и показать величие своих никчёмных знаний и понимания остроты происходящего вокруг, а тем более посудачить о том, что в широких горницах знатных хором решается, на двор которого им и ходу нет; а иной раз делал вид, что ничего не замечает.