Степняки устроили облаву на разъезд и гнали его как стадо туров. Окружили. Они верно не нуждались в языках, от этого и не брали никого живьём. Лютоша только и слышал свист стрел, и видел как ратники, один за другим валились с сёдел под копыта своих верховых, что сбившись в груду истошно визжали. Потом удар по голове, верно кто-то из своих же его в сумятице и приложил, может щитом, может ещё чем, и придавил собой же, закрывши от стрел. Благодаря этому Лютоша и спасся.
— Я шёл по их следам ни на что не надеясь, а когда наконец добрёл до заставы, я спрятался и как тщедушный лаптевяз тряс всеми поджилками… — Лютоша весь сник, верно испытывая за то немалый стыд.
— Но ты не бежал, — приободрила унылого кмета Чеслава. — И осмелился подойти к заставе, когда печенеги были ещё там.
— И что я смог сделать? Я так боялся, что даже не осилился поднять меча.
— Ты — хоробр.
— Как же ж,- недоверчиво хмыкнул Лютоша, даже не пытаясь принять утешающую похвалу.
— Но ты не убежал ведь,- настойчиво повторила Чеслава.
— Если бы не ты, я бы так и сделал… Я малодушен… Я не достоин твоей похвалы.
— Если бы не ты, я замёрзла бы насмерть, — от Чеславы не сокрылось, что Лютоше не по себе от этого разговора. — Несмотря на то, что ты сам падал без сил, ты вынес меня.
— Я помню…
Лане ужасно не хотелось возвращаться на капище, и это было не какое-то её прежнее отрицание — ей вдруг стало всё нестерпимо гнусным там, до крайнего омерзения, и одно только то, что Щел где-то в Ратске, совсем рядом, тянуло её обратно, и словно с каждым оборотом колеса, нить, что связывала их и что уже до предела натянулась в струну, вот-вот треснет. И как-то по-особому ощущалась мрачная тяжесть грядущей ночи, и уже не верилось Лане в рассвет, не верилось и в их с Щелом счастье, не верилось и в то, что он, если им и будет суждено перемолвиться, поверит её словам, и вовсе захочет приять её себе после всего. И показалось Лане, что если вернётся она на капище, если встретит рассвет там, то и вовсе Щела во век не увидит, и это будет концом. Концом не только их любви, а вовсе концом всему, концом её жизни.
От нахлынувшей ли грусти, что смочила ресницы влагой, или от лёгкого весеннего ветра, что срывал их, Лане, угнетённой сими размышлениями, мерещилось шевеление призрачных сумерек, и той же темнотой, что покрывалось всё вокруг, окутало и её, словно унылой пеленой, где нет света и радости, и сковало её в каком-то молчаливом ожидании этого конца, без надежды на рассвет. И так ей захотелось хоть исподволь увидеть своего лю́бого, хотя бы мимолётно, перед тем-то концом, где ей придётся ежедневно гибнуть на капище, видеть как её сына, как плод их любви истинной, будет воспитывать волхв, научать всяким мерзостям. И отчаянием обуяло её, и их дитя не рождённое, будто осознавая всю губительную для него невозможность того, всю нестерпимость разлуки своих родителей, замер под изнывающим в том мучительном томлении сердцем.