Обглодав все косточки до чиста и разжевав все мягкие сочные сочленения с особым блаженством, добряк, верно не утолив своего голода, покосился на чавкующего возничего, что, даже не до конца объедая кости и небрежно оставляя на них мясистые волокна, выбрасывал их. Спутешественник Щела досадно вздохнул, провожая самые лакомства, что терялись в траве или падали в грязь, и такая боль стояла в его глазах, что Щелу тут же перехотелось доедать свою долю. Но добряк опять покрутил головой, отказавшись взять у отрока оставшееся мясо.
— Ешь, ешь, — проговорил, приободряюще улыбнувшись, толстяк, а в глазах его что-то умилительно блеснуло. Слеза? Рассмотреть нельзя было от того, что от улыбки щёки северского приподнялись вверх, закрывая весь обзор. — Тебе силы нужны. Глянь на себя — кожа да кости.
Он утёр тыльной стороной десницы свои лоснящиеся от жира толстые щёки, и всё же довольно охнул, получив большее удовольствие не от насущного, а от проявления своего привычного человеколюбия.
— В Ратск зачем едешь?- праздно поинтересовался толстяк, верно желая скрасить дорожную скуку.
Щел может и хотел бы промолчать, но доброта дородного северского не давала ему ни малейшей возможности. Обдумал едва малость как бы соврать похитрее и только он хотел открыть рот, нарушая подзатянувшееся молчание, как толстяк зафырчал.
В преддверии заката дня, когда тени вытягиваются, а местами их становится излишне много, что они накладываются друг на друга и переплетаются, и уже не различить где чья, и дневная суета сменяется беззвучием, чаще всего именно тогда, когда тела требуют покоя, начинаются вестись тяжёлые беседы, от которых увиливал уже давно, или о тайном, о чём уже надеялся, что никто не вспомнит или не узнает.
— Жаль, что твоя мать умерла так скоро,- Чеслава начала тогда, когда до застав Ратска оставалось меньше, чем верста. Она наконец-то поймала вечно бегающий лютошин взор. — Ты был любящим сыном.
По крайней мере создавалось такое впечатление. Соглядать замкнутого Лютошу начали ещё отроки Грудя по указке её брата, и ничего в нём противного не увидели. Наоборот, слишком уж правильный: пока мать не померла, он, хоть Владислав ему избу дал в Ратске, с ней жил близ Гнилушки — отказалась старуха покидать свою землянку, и он её не оставил; с лжицы кормил, хотя она ему и глаза пыталась выцарапать и в лицо плевала, исподнее за ней выносил, хотя она и кляла его на чём свет стоит…
— Мой сын был красив и ладен! — визжала она в безумных приступах. — Его коса была долга, в руку толщиной, а лицо настолько гладким, как гладь реки в безветрие…