Кадыр, в сопровождении пары батыров, вскоре вернулся тоже, только с иной стороны нежели Булан, и его вести были не менее угнетающими: всё поле до видимой линии, где соприкасалось небо с землёй, копошилось, словно огромный муравьиный рой.
Не даром говорят, что ночь похожа на смерть, и зима, когда всё замирает в каком-то унылом бездействии, — тоже. В эти дни запоздалая золотая колесница всё труднее поднимается на стылый небосвод или вовсе, и на половину не достигнув своего прежнего величия, остаётся сокрытой за сырой пеленой, что огненный щит Даждьбога едва бывает виден и превращается в большое мутное пятно, приводя сынов и дщерей небесного всадника в тупое ожидание и надеяние на избавление их от злобного Темнобога, что сковал льдами и морозами всю землю — ныне его година. Он ныне властитель, превечный мститель Даждьбогу за поруганную честь невесты своей, ночной богини Дивии, что в подземном море присно воюет на него, не принимая любви древнего старца. А этой ночью, самой длинной среди всех, будет решающая битва, в которой конечно же станет победником горячо чтимый кумир северского народа, и дети даждьбожьи, дабы укрепить владыку света, зажгут высокие снопы, чтоб согреть небеса, объятые огнём колёса пустят с самых высоких холмов, растапливая снега, и, пробуждая в небесном родителе своём живительную силу, заводят хороводы для него.
На улочках и стогнах было шумно и весело. Пели насмешливые песни, глумясь над незадачливым Темнобогом, пищали сопели, жены пекли караваи и поднимали те ещё горячие и отдающие жаром на высоких шестах, поближе к небу, дабы подпитать силы своего родоначальника. Но для Чеславы оставалось всё безызменно заунывно, и всё вокруг походило на медленный, вязкий сон, в котором она застыла, не имея желания выбраться обратно, и пребывала в тишине собственного тела, вернее существовала между сном и гибелью. Её сознание тонуло где-то на грани вечной тишины, и она не прикладывала усилий, чтоб проснуться, освободиться от губительного помрачения. Всё для неё было наполнено беспросветностью бытия, в котором так громко стонало её измученное сердце. Оно вопило от боли одиночества, от несправедливости, от тщетности надежд так безутешно и отчаянно, и думалось, что нет никаких сил на земле, чтоб то стерпеть.
И нынешний день, светлый и прозрачный, с лазурью прояснившихся после сумрака небес, что тонкой полосой света, пробившись сквозь щель между двумя неплотно сомкнутыми щитками на окне, что нерадиво так были оставлены кем-то (а может от ночного ветра немного сдёрнуло задвижку), осенило одрицкую, не радовал Чеславу. Между окном и ставнями кто-то тихо скрёбся, не переставая тревожить внутренний покой одрицкой. В узком просвете то и дело мелькало беспокойной тенью — мелкая пичужка прилетела к теплу и безраздумно протиснулась в небольшой зазор в окне — верно поэтому ставни и не открывали полностью, пока не поправят прореху. Она то озорно просовывала малую головушку в отверстие, то опять прятала. Зашебуршала мягко да озорно своим сизо-жёлтым оперением.