Зачатком же беды стал тот злосчастный туторган, на который был позван вместо Барса Чурин-бек. Есть он его конечно же не стал бы, но вот поговорить с аксакалами и унять страхования тех, нужно было. И вот тогда, когда в сакле собрались старейшины и тархан со своими беками, и жители аула преклоняясь возносили тем почести, в саклю вошли женщины с закрытыми лицами и кафтанами на головах — это и были те самые гулямы. Тархан ещё не знал, но он и его батыры уже были обречены…
Хазария увязла одной пятой своей в смертоносной трясине и, несмотря на все приложенные усилия, терпела поражение за поражением. Пришлось ей отступиться и на вечно забыть о своих потерянных землях, дабы притязания окончательно не переросли во всеобщее ратование. К тому же казна неумолимо пустела, а заезжие купцы искали обходные пути вдали от всклочников.
Барс же всё это время метался между долгом и любовью, между овдовевшей матерью, что чахла от тоски в опустевшем для неё без Чурина ауле, и Чеславой, томившейся в Ратске, подобной пойманной птице в клети. Он не мог оставить ни свою родину, Хазарию, ни кагаана, ни овдовевшую мать в столь тяжкую для всех годину.
И совсем уж невыносимыми его терзания стали тогда, когда до Хазарии дошли слухи с Северщины: Хельг продвигается всё глубже, расширяя границы своих владений, сажая в градах своих мужей — уже и Чернигов ему роту дал, и, может так статься, что совсем скоро объединится он с Буеславом (о смерти того ещё ничего не известно) и возьмёт и сам Курск; а Владислав, что на время болезни кагана Мстислава сам стал править, верно, выбрал доблестный путь — погибнуть со всеми несогласными с новым господарем, не признающими над собой власти конунга с Ладоги, которого кстати говоря поляне начали уже нарекать кагааном, в сечи, утопив в крови всю Северщину.
Сам же кагаан с каган-беком более были заняты распрями с халифом и его эмирами, что им вовсе недосуг было нынче отвлекаться на опального Владислава с болящим каганом, оставив за печенегами право на кару — слух, что Владислав им насолил, тоже дошёл до Хазарии.
Мать Барса, мудрая Ясмин-хатун, уняла метания сына своего, и лично собрала в дорогу снеди, выбрала лошадей…
Успокоением для Барс-бека, как и для Владислава, было лишь то, что Печенегия с наступлением холодов впала в какую-то спячку и как сонный ёж в ленности своей даже не пыталась кого-то цапнуть. Ох, как же ошибались они, и виденье тихомирного Поля вселяло в Барса недоверчивое опасение чего-то поддельного и нереального, что вскоре и подтвердилось.
— Их там сотни, а может и тысячи!- задыхаясь от беспокойства выпалил Булан, поравнявшись с Барсом, что спустился с верхушки к подножию увала.