Выхватила плошку из рук девки и сама принялась заливать тюлю в рот золовки, удерживая её за подбородок. Чеслава не сопротивлялась, захлёбывалась и что-то даже глотала.
— Решила голодом себя заморить, падлюка, — цедила сквозь зубы жена Владислава, больно впиваясь пальцами в щёки Чеславы, и грякаясь плошкой о её зубы.
А потом довольная состоявшимся кормлением, отбросив пустую плошку, отпихнула Чеславу назад на её одр, постель на котором давно не менялась.
— Сначала верни мне сына, а потом хоть с верхушки бросайся, скатертью тебе дорожку устелю, — выплюнула курянка, вытирая руки утиркой, что была ей подана сенной. — Убрать здесь всё, Владислав Светозарович из Курска скоро должен вернуться.
А Чеслава будто и не живая, лежит не шелохнётся…
***
Хельг отказывался слушать своих воевод, которые твердили, что нужно малость обождать, пока нечаянная оттепель, превратившая дороги в грязно-снежную чвакающую под ногами квашню, сменится присущей зиме скованностью, а пока тщательно подготовиться и покарать, преуспевшего в своём коварстве, Буеслава, посмевшего поднять пяту на господаря своего; ни варяг, кои вторили им, понимая, что сложно будет вернуть своих воев в столь короткие сроки с дальних зимовок; ни Ефанду, подговорённую волхвами, голосящими на разные лады о небесных знамениях, о солнце с ушами [гало], сами не понимая, то ли к добру то ими обросло, то ли к худу; и меньше чем за седмицу собрал комонную рать, небольшую, с пол тыщи.
Шёл через северские остроги и городцы открыто Хельг, не то что в прошлый раз, и, не смотря на ожидание, беспрепятственно: выносили ему хлеб-соль с земным поклоном. И даже Чернигов врата открыл сразу же, как на вышках заслышали рожки. Сам Буеслав встречать вышел, весь сверкая златом, и самодовольным видом своим, будто ничего и не произошло, поколебал Хельга, наполнил сердце его сомнениями: неужели ошибся, и это не Буеслав похитил своего вуйчича, или же эти двое сродников, на время забыв о своих распрях в стремлении уничтожить конунга с Ладоги, о чём-то сговорились, и Хельг действительно позволил заманить себя в искусную ловушку, о которой его предупреждали воеводы, то ли юродствует, то ли самоуверенность Буеслава безрассудно велика, и он посчитал, что сможет остаться безнаказанным, став клятвопреступником, действуя самолично, отдельно от Владислава.
— Что понудило тебя выбраться из тёплых хором, Хельг, и тащиться ко мне посреди распутицы? — после приветственных речей, что остались без должного внимания со стороны конунга, выдал, осевший на черниговщине, обездоленный каган, старательно скрывая и свою настороженность.