— Живой,- кмет Хельгу докладывает с толикой радости. — Головой приложился только, — своего лба тронулся, обозначив место ушиба,- вот кровища и хлещет из рассечения…
К добру или худу, сын Владислава, когда на вышке никого не заметил и в том замысел злобный учуял, дёру дал, зная науку твёрдую, что супротив ножа лишь ноги скорые спасением будут, да с середины лестницы кубарем и слетел…
Хельг, чтоб с горяча чего худого не сотворить с вуйчичем, ему вроде и тихо прогудел, да с такой силой то было, что воздух вокруг колыхаться начал:
— Коли взялся за дело, умей до конца его доделать, а нет — так и не стоит начинать даже… Сгинь, с глаз моих…
Игорь, завороженный сей злобной скуратой, которая медленно опустилась на лицо вуя и судорожно подёргивалась, — да и не только лицо, а и всё его тело, мощное и непоколебимое, нынче мелко содрогалось, и Хельг прилагал все усилия, чтоб не наброситься на Игоря,— обронил нож и с места снялся копалухой, и убежал, оставив упоминанием о себе лишь постепенно смолкающую скрипучесть снега под мягкой подошвой своих коротеньких сапог. Тут же где-то за городнёй забил бубен, и тот тяжёлый звук начал нарастать, словно он не вдали, а где-то рядом, и конунг не сразу смекнул, что этот бешеный стук был слышен только ему — это кровь и гнев от собственного бессилия бьются в его ушах.
В тот же день распорядился Хельг собрать дружину верную; в няньки назначил Ланку, Сигурда да Щела однорукого тоже — куда без него, — и отправил дрожайшего своего полонянина туда, куда никто не знает. А то Есиславу не жить: раз его скрутило горемычного крепко, после Есислав ел только то, что ему Ланка, жена Щела, опробовав, позволит; одной ночью из жаровни угольки выпали, чуть пожар не случился. А вчера Лану поутру рвало — верно и её уморить удумали, а теперь вот это…
Не сказать, что Есислав больно шибко ценился конунгом, да только Мстислав попритих, не рыпается, не мстит за обиду, жизнь внука своего храня. Может действительно пожелал тому свой стул отдать, разуверившись в сыновьях своих. Да всё ж Хельгу разницы нет, кто на Северщине будет каганом — Буеслав или Есислав, да хоть сам Владислав, отец его, да хоть леший с водяным — взял уж он этого жеребца под узду, осталось только на него запрыгнуть, — а берёг рус отрачате ради Чеславы: кормил, поил, холил.
Вот вроде и муж он зрелый, чтоб по девке сохнуть, и не видел его глаз её уж столько времени, а по ночам во снах её ласкает, и нет никакой возможности образ её из памяти выбросить. Не кончилось его к ней тяготение. А по утрам бывает, ещё не скинувши грёзных чар, мниться она ему теперь вместо прежней любушки, да и днём мысли его блуждают не там где нужно, и спасение от них лишь охота бывает, да упражнения на ристалище. Уж, с дурной головы, думал, пойти на поле степняков погонять…