Как бы ни дорожил Хельг своим вуйчичем, в миг, когда он углядел в его руке нож, что тот посмел уронить на Есислава, был готов заколоть его им же. И так подло, исподтишка: видно с примирением к нему пришёл, руку протянул, чтоб удариться, может быть даже дружбу предлагал и улыбался верно так же как и Рюрик, лишь одними губами, храня в глазах леденящую злобу, а потом заманил его на верхушку городни, да на самую стрельню, якобы красотами полюбоваться: снег валил всю ночь, укрыл мохнатыми шапками избы, что те теперь смахивают на курники с дырами посередине, из которых вьётся смачный дух, и на многие вёрсты всё засыпало, и блещает сей шерстистый ковёр россыпью самоцветов; и, самое главное, как точно время улучил, когда никого не было на той-то стрельне — с этим Хельг потом разберётся, от чего дозорные вышку оставили — Хельг и на себя был зол, что спутал послушность Игоря с повиновением, и бдительность утратил, а тот не оставил внутрях лелеить сей замысел.
И нож Хельг этот узнал, такие у северских в ходу, похожие на перо, да с двумя лезвиями, с долом по середине, а в долу том отверстие продолговатое — видел он его у Буеслава, когда тот к нему осенью приходил, с дарами; ещё так ножичком этим помахивал, когда за столом общим сидели, трапезничали — среза́л с порося шматы смачные. Намеренно ли то было или просто так вышло, никак не узнать уж.
Видимо, Игорь тем-то ножом и хотел припугнуть Есислава, чтоб ратский сам с верхушки спрыгнул, да и убился — кишка тонка самому его порешать-то. Только ведь и Есислав не лыком шит, забычился, а теперь вот плашмя, лицом вниз, лежит на нижних полатях и не шевелится.
Когда на шум ратники сбежались, Игорь над тем стоял, с ножом в руках. А увидел кровь под Есиславом, тут же с него храбрость вмиг осыпалась как осенью листвия пожухлые с сиротеющей берёзы, когда понял, что свидетелей вокруг пруд пруди, и ему от дядьки теперь нагоняй получать; остолбенел, заикаться начал:
— Это не я, не я… Он сам… — оправдывается, нож прячет, да поздно — видели его уж все.
— Убился!..Убился! — не на шутку перепугавшись хельгова гнева, не своим голосом, тонким и пронзительным, завопила какая-то баба со двора, узнав от отроков, кои за Хельгом побежали, о беде. — Не доглядели…
А тот как к городне подошёл, растолкал толпу, что вокруг Есислава сжалась — его уже на двор вытащили,— взором по стене бревенчатой протянул, нашёл племянника — стоит за выступом, подойти не смеет. Но всё ж к вую робко тронулся — куда скрыться от того. А потом вдруг осмелел. На Хельга исподлобья зыркнул, словно дикушка, мол, и ничего ты мне не сделаешь, да только сломился тут же: глазами забегал, лицо ещё сильнее побледнело и пятнами пошло.