Не стал Владислав тратиться на пререкания. Вид сделал, что его не задело сие замечание, и весьма правдивое замечание ведь. Видно тот отрок вестником был с низовий Семи. Рукой того к себе поманил, не желая гутарить с девой, что по преданию возле прялки сидеть должна и глаза долу держать.
— Пока ты свои владения с одного бока ширишь, с другого они тают как снег от жара Даждьбога, — голос Чеславы был пренепременно грозно-сдержанным.
— Что за напасть приключилась? — пренебрежительно переспросил Чеславу, раздумав у гонца допытываться правды.- Буеслав что ли опять?
— А тебе его мало? Он ведь не чужое, своё назад хочет.
— Опять присказку свою зачнёшь? Дескать, я вернуть на исконные места всё должен?.. Не бывать тому!
— Остановись пока не поздно, — взмолилась Чеслава, ещё надеясь на благоразумие брата. — Повинись перед ним — он ведь неоднократно к тебе послов засылал, говорил простит, и Ратск тебе оставит. Да и Есислава пожалей — ведь ты его на смерть обрекаешь!
— Мой сын здесь каганом будет. А когда верховье Итиля моим станет да со всеми волоками и мытными переправами, так и до Буеслава черёд дойдёт… Так уж и быть, пусть в Чернигове пока потомится — далече он отсюда, недосуг по пустякам размениваться, — это он так, с горяча ляпнул да не смотря вдаль — Чернигов добром всяческим преисполнен, и купеческие лодьи через него, как и через Курск превеликим числом идут, разница лишь в том, что, если через последний — в хазары и арабы, то через Чернигов — в горейцы; да к тому же ныне его вяще манит к себе полюшко с верховьями Итиля и двурогою Семью — обождёт Чернигов покамест.
Самодовольно усмехнулся, заметив бессильную злость в Чеславе, и уже желая и самому вестником побывать — его-то весть намного занимательнее будет, — но он терпел. И даже испытывал какое-то удовольствие в оттягивание момента истины. Представлял, как переменится лицо сестры, а сама воскликнет и потеряет дар речи, а может и вовсе начнёт буянить. Он желал покрепче воспламенить в себе это чувство, до предела, и само это действо тоже приносило ему наслаждение, схожее с восторгами раскалённой полосы булата, побелевшей в огненном горниле до бела и уже изнемогающей, и вдруг встретившейся с водой; тогда от неё всё бурлит и шипит, а потом разит своим остриём. Но ныне, отложив свою весть о Милолике, до того времени как решит более насущное, запросил Плоха да, когда узнал о его отсутствие в детинце, что всем тут уж вторую седмицу Чеслава заправляет (ясно стало Владиславу от чего теперь ей все в рот заглядывают), забоговал на чём свет стоит: что за самоволие ему, воеводе, головы теперь не сносить; что, дескать, без посадникова дозволения, как смел град оставить.