«Что-то не так, Дракоша,» — мысленно шептала я, растирая озябшие плечи. — «Где же ты там пропадаешь, пока на мою голову охоту объявили?»
Около полуночи, когда Рита и Велма, уставшие от переизбытка эмоций, ушли спать в свои комнатушки, я осталась на кухне одна. Только Баюн дремал на теплой печи.
Я мыла посуду, машинально орудуя тряпкой, как вдруг…
Стук-стук.
Резкий, стеклянный тук в окно.
Я вздрогнула и выронила чашку. Она разбилась вдребезги о каменный пол.
Баюн мгновенно взвился на печи, шерсть на его загривке встала дыбом, он издал низкое, утробное шипение.
— Смертью пахнет, — прохрипел дух-хранитель, его желтые глаза расширились от ужаса. — Ледяной смертью, человечка! Не открывай!
Но я уже шагнула к окну. За мутным, неровным стеклом билась птица. Но это была не сова и не ворон. Это был морок. Птица, целиком сотканная из синего, светящегося льда. Она била клювом в стекло, и от каждого её удара по стеклу расползались морозные узоры.
Я решительно отодвинула засов и распахнула створку.
Ледяная птица влетела на кухню, обдав меня порывом стужи. Она сделала круг над столом, опустилась на дубовую столешницу и… рассыпалась в сверкающую пыль.
А на её месте остался лежать туго свернутый пергамент. Он был полностью покрыт инеем.
Мои руки задрожали. Я сразу узнала эту печать — черный сургуч с оттиском дракона.
— И… надеюсь к нам пожаловали хорошие новости, — прошептала я побелевшими губами, протягивая руку к посланию. Пальцы обожгло холодом, когда я сломала печать и развернула хрустящий, промерзший лист.
Почерк был резким, рубленым, словнописали впопыхах. Никаких тебе «Здравствуй, любимая». Сухой, военный рапорт. Но за каждой строчкой читалось такое бездонное, черное отчаяние, что у меня перехватило дыхание.
«Анна.
След оказался ловушкой. Убежище в Пустошах пусто. Это была иллюзия, морок от врагов, чтобы отвлечь меня от столицы и от тебя. Наемники, которых мы встретили, подтвердили худшее. Ведьма мертва. Как оказалось, она погибла много лет назад в стычке с дикими теневыми псами. Мое сердце уничтожено вместе с ней.
Заклятие снять невозможно. Я пишу это, и лед уже сковывает мои пальцы. Проклятие выходит из-под контроля. Я перестаю чувствовать тепло, Анна, и боль тоже… Внутри меня остается только пустота, которая замораживает мой разум.»
Я судорожно всхлипнула, прижимая ладонь ко рту… Нет! Только не это! Мой сильный, гордый генерал, мой непробиваемый ледокол — он сдавался. Прощался со мной!
Глаза сами опустились на последние строчки письма. Они были написаны с таким нажимом, что перо прорвало пергамент насквозь.