— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!
— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.
— Болван! — вырвалось у императора.
Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..
И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.
А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.
На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.
Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.
Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.
— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?
— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.
На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова: