Михаил Илларионович, прочитав письмо, молча перекрестился. Лицо его, старое и морщинистое, стало вдруг похожим на камень. Он знал, что теряет боевого товарища, человека, равного немногим, считай, своего почти самого верного сослуживца.
— Честь и слава России уходит от нас, — печально промокнул он здоровый глаз от накатившей слезы.
А война между тем не знала жалости. К вечеру разведка донесла, что на противоположном берегу видны огни новых костров, слышны трубы и барабаны. Это шли Даву и Ней. Два маршала, два молота, готовых ударить по нашим позициям. Мы смотрели на еще далекую воду Березины, и казалось, будто сама река вздохнула перед грядущей бурей. Небо было серо и безмолвно. У костра сидели мы, офицеры, кутаясь в шинели. Огонь то разгорался, то тух, над всем лагерем стоял хмурый гул далекой артиллерии. Кутузов молчал, лишь грея руки у жара. Весть на следующий день пришла тяжелая. Князь Багратион вот-вот скончается. Гангрена выела изнутри одного из лучших сынов Отечества. Мы сняли шапки, перекрестились, и каждый в душе почувствовал, что вместе с ним уходит часть нашей силы.
— Теперь земля сама будет воевать за нас, — пробормотал Беннигсен, и никто в этот раз не нашелся с ним спорить.
Утром первым в наступление пошел Даву, скорее, от отчаяния, чем от храбрости. Корпуса маршала развернулись в каре, грянула артиллерия. Он вел людей с той непоколебимой решимостью, что снискала ему прозвище «Железный маршал». Колонны шли прямым строем, не сворачивая ни вправо, ни влево, только вперед. Мы ответили залпами. Орудия били в упор, ядра вырывали корни сосен, валили бревна, крошили землю. Я видел, как французские батальоны ломались о невидимую стену свинца и огня, но Даву не отступал. Он снова и снова бросал людей в атаку, и только казацкая лавина да картечь наших батарей вынудили его, наконец, отойти. Земля осталась за нами, но кровь покрыла ее сплошным красным слоем.
Не успела осесть пороховая гарь, как в бой пошел «неустрашимый» Ней. Его имя оправдывало все действия. Сам скакал впереди, саблей указывая путь, сам рубил, сам стрелял, сам себе перевязывал царапины от пуль. Французы в отчаянии ринулись в реку. Под свист ядер и картечи хватались за бревна, строили наспех плоты, тащили друг друга за руки. Ядра разносили их переправы, грохот и крики стояли над водой. Березина бурлила, и казалось, будто сама река восстала, не желая пускать врага на наш берег. Вода, смешанная с кровью, отражала багровый свет пожарищ.
— Атакуем!
— Берем в клещи!
— Дохтуров на фланге…
— А то, братцы, хто на коне?