— А Понятовский?
— Тот с поляками в резерв перестроился.
— Хорошо. Выступаем, соколики!
Следующий день выдался тревожным, суетным. Поднимались знамена, гремели барабаны, гудели трубы, вставали в походный марш наши полки. После встречи с ходоками Михаил Илларионович теперь не собирался идти на поводу Лоренстона. Лживые улыбки дипломата, его витиеватые речи были лишь затяжкой времени, дымом, что скрывал истинное намерение Бонапарта, в стане которого сейчас происходило следующее…
Первым двинулся Виктор. Суровый и настойчивый маршал, он надеялся ударом в лоб пробить наши укрепления и захватить плацдарм. Его корпуса развернулись на рассвете, и канонада загремела так, что птицы рассеялись по всему свинцовому небу. Русские батареи ответили тем же. Я сам наводил одну из новых тяжелых пушек, и вся земля дрожала под ногами, когда ядра с воем уходили в дымный простор. Виктор не знал о нашей хитрости. Мы готовились с ночи. Когда французы попытались скрытно навести мосты, густая тьма сгустилась над рекой, но внезапно мои световые устройства прорезали мглу. Широкий луч белого огня полоснул по воде, высветил темные фигуры французских инженеров, их лодки, балки, натужный скрип бревен. И тут же батареи заговорили разом. Снопы огня прорезали ночной воздух. Крики, визг, лязг железа и грохот разлетелись в разные стороны. Переправа Виктора превратилась в кровавый хаос. Маршал отступил. Его атака захлебнулась, оставив на воде десятки разбитых плотов, обломки, тела и багровые разводы крови.
— Хорошенько саданули под зад, — восхитился Давыдов, остановив коня на скаку. — Как ты их там называл, Гриша? Петардами?
Не успели перевести дух, как обрушился Удино. Этот маршал был ловок и быстр, сразу повел корпуса в обход, желая перехитрить. А там-то казаки Платова уже сторожили лесные тропы. Слышен был только свист плетей, звон сабель, да оглушительные крики «ура!». Удино не ожидал, что в засаде его встретит генерал Платов, горячий, вольнолюбивый, словно сам ветер. Колонны французов рассыпались, когда казачьи лавы ударили в бок. Мы поддержали атаку артиллерией Раевского. Пушки били картечью, враг был прижат к реке, словно стадо овец, окруженных волками. В этом случае овцами были французы, а волками наши солдаты. Сам Удино пал в сражении тяжело раненный, кровь его смешалась с грязью, и конь унес прочь поверженного маршала.
В тот же день пришло письмо от князя Багратиона. Рука его дрожала, строки кривились, словно писаны мучением. Он жаловался на рану, что гниет, на жар и холод, что трясут его. Писал он, что «больше не увижу поля брани». Я держал это письмо и чувствовал, как сердце наливается тоской. Петр Иванович Багратион был одним из тех, кто держал силу армии, ее честь и отвагу. И теперь он уходил.