— Да-да, Проша, пригласи, будь милостив. И брось ты этот таз с водой, богом прошу! Каждый день ноги паришь, спасу нет, право слово.
После свидания с Лорестоном, ставку перенесли в деревушку у трех разъездов, уходящих в губернии. Во время нашего так называемого «отступного марша» к старой Калужской дороге приходили в армию жители Подмосковья, бежавшие от французского плена, которых я записывал в отдельную ведомость. Тогда это были одиночки, а теперь в Тарутино стали являться уже по нескольку человек каждый день, принося с собой самые свежие данные о неприятеле.
Прохор ввел к фельдмаршалу группу оборванных и изможденных ходоков. Все были в таких немыслимых лохмотьях, что могло казаться, будто денщик собрал их на какой-то помойке. Войдя в избу, те стали кланяться сначала мне, и лишь потом распознали по глазной повязке фельдмаршала. Крестясь на темные лики икон, висевших в красном углу, мужики мяли шапки в руках, а женщины подворачивали подолы юбок.
— Здравствуйте, друзья мои! — приветствовал Михаил Илларионович. — Григорий Николаевич, — обернулся ко мне, — не сочти за труд, внеси, голубчик, всех поименно в свою ведомость.
— Здравствуйте, ваше сиятельство! Здравствуй, батюшка! — нестройно ответили москвичи.
— Ну, как матушка-столица-то наша? — спросил Кутузов.
— Стоит, ваше сиятельство, не досталась таракану парижскому.
— А Замоскворечье-то все сгорело?
— Все, — ответил старик, видимо главный у всех.
— Земляной вал тоже весь?
— Весь.
— И Дальние Выселки все?
— Как все? — возразил старик. — Остался дом княгини Фурсеевой да гошпиталь, значит, военный.
— Еще дом Хрущевских уцелел, — прибавили из толпы. — И трахтиры с поштами.
— Нет, там оставши еще Долгопрудный, Вашутино, и енто, как ее…
— Отрадное, — подсказала женщина с котомкой в руках.
— Хм… А ведь французы говорят: мы, мол, тушили! — усмехнулся Кутузов.
— Видел я, ваше сиятельство, как они тушили, — продолжил старик. — Сама-то Белокаменная целехонька осталась, а вот посады да околицы погорели. Но Апольён в Первопрестольную не вошел. Прислал ихних солдат в этаких высоких медвежьих шапках и те вроде как тушить вознамерились, а сами только и рады переполоху.
— Знай шарят по шкапам, сундукам да чуланам.
— И не боятся огня. Дом горит, а они лезут в него и тащат, что под руку попадет.
— Хранцуз грабит без зазарения совести, — высунулась из толпы древняя старуха. — У меня стояли в погребе бочки с капустой, так капусту черпали горстями.
— Аль хоть на мово дружка погляди, ваша светлость, — выступил из группы хилый мужик в драных лаптях. — Купил в спасов день новехонькие, стало быть, сапоги. Когда пришли хранцузы, он сверху них натянул шерстяные чулки. И проклятущие догадались