— Скоро им и река не поможет, — бросил Голицын, вытирая закопченное лицо.
А в стане нашем все еще стояла скорбь по Багратиону. Когда мы возвращались из похода, то заезжали в ту деревню, где его хоронили. Народ, крестясь, провожал гроб, старухи причитали, мужчины стояли молча, сжимая шапки в руках. Армия Кутузова, даже те, кто никогда не видел князя близко в лицо, ощущала тяжесть утраты. Он был для всех образом храбрости, и теперь его смерть словно обязывала нас стоять еще крепче. Михаил Илларионович, сидя в походной коляске, произнес:
— Память о лучшем сыне Отечества поведет нас лучше всякого приказа. Его жертва будет нам силой.
Каждый офицер, каждый денщик, солдат, вестовой, ординарец или простой барабанщик, слышавший эти слова, теперь понимал, что впереди нашу армию ждет не менее великое испытание.
И как бы в подтверждение к этому, с того берега раздался оглушительный взрыв.
Так прощались с великим генералом пушки Раевского…
Эту ночь мы с Михаилом Илларионовичем провели в маленькой избе в деревне, среди корпуса Дохтурова, составляющего центр нашей армии. Войска, назначенные в обход левого крыла Мюрата, двинулись заблаговременно, с вечера. Шли со всей осторожностью, часто понукаемые капралами:
— Громко говорить не можно, огней высекать не смей.
— Хто сие велел, господин есаул? — роптали солдаты.
— Генералы наши. Мюрат хоть и в перьях, а слышит дальше, нежели видит.
Казаки оставляли жеребцов в лагере, чтоб не ржали.
— А животинка-то твоя, преизрядно соскучится, Василек.
— Ничего с ней не будет. Вторым обозом догонит.
— Не по-христиански мы поступаем, братцы азовские. Не пристало казаку пешим ходом ходить.
— Ты об этом Ермолову сказывай. Все как на духу вышибет из тебя плетью-то.
— Пущай тогда покровитель наш об сенцах позаботится, потому как моя кляча только свеженькое жует по утрам.
Погода благоприятствовала скрытному движению войск. Дождя не было, на сырой земле не слышалось ни топота ног, ни стука орудийных колес. Иван Ильич самолично приготовил коляску, куда должен был сесть мой хозяин. Я подготавливал последние сводки, Голицын носился где-то по аванпостам, а полковник Резвой был в войсках. Лишь Прохор, всегда недовольный, все время норовил подсунуть фельдмаршалу свой незыблемый таз с горячей водой, да новый штабной адъютант Граббе собирал со стола документы. С левой стороны деревушки слышался походный шаг частей Милорадовича. Когда обходные колонны тронулись, фельдмаршал вздохнул с облегчением.
— Вот, значит, оно каково, Гришенька. И Беннигсен, и надоедливый, чванливый этот англичанин Вильсон, и держащий камень за пазухой Ермолов, все мои недоброжелатели потянулись к правому флангу. Завтра исполнится их желание.