— Чудо, господа! Там дьявол сидит в ящике! — кричал он, отступая.
— Не дьявол, — успокоил его Иван Ильич. — Просто господин Довлатов немного опередил Господа Бога в части грома. Остальное у нас вопрос времени.
— А если это оружие?
— Не успеем, господин корнет. Оно пока только светит. Но вот когда ослепит француза, тогда и поговорим, — ответил я.
Утром следующего дня прибыл Платов. Прискакал на коне в запыленной бурке, вошел в шатер Кутузова без доклада, как один из его самых близких друзей.
— Француз в двух верстах. Давыдов с сотней казаков уже пошел по флангу. Если не испугаются, то завтра будет веселуха, — засмеялся он, принимая протянутый кубок с чаем.
— А ты как думаешь, Матвей Иванович? — спросил Кутузов.
— Думаю, пора их подзадорить. Не чтобы сражаться, а разозлить.
— Приманка?
— Скорее, наживка. А ты, батенька, пока свети своим светочем колдовским, — хлопнул меня по плечу после объятий. — В темноте-то проще ловить, верно?
— Если Давыдов с вами, я спокоен, — вставил я.
— Молод ты, чтобы быть спокоен, — хмыкнул Платов. — Но мозги у тебя как у нашего того Ломоносова, упокой его русскую душу. И это мне по душе.
В тот вечер мы сидели с Голицыным возле палатки, где догорал костер. Где-то вдали стрельнули пушки, напугав вечно недовольного Прохора. Пробный залп? Или случайность? Лагерь напрягся. Кто-то в темноте стал готовить порох. Я смотрел на свою лампу. Она светилась слабым, ровным светом, почти как свеча. И в этом свете было больше смысла, чем в тысячах свечей в залах двора.
— Мир изменился, Григорий Николаевич, — прислушиваясь к бормотанию Прохора, раздумчиво проговорил второй адъютант. — И уже, вероятно, обратной дороги не будет…
Ох, как же ты прав, черт возьми, подумал я про себя.
БА-ААММ! — где-то вдали шарахнуло взрывом.
Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.
— Рустан, кто там?
— Ваше величество, это я…
Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.
— Что такое?
— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.
В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.