— Вот, извольте. Это называется направленный свет. Заметили? Луч, слепящий противника. И еще кое-что, — развернул я бумаги. — Вот чертеж нового лафета, легкого на подъем, удобного при сборке орудия.
Раздался громкий смех, но Кутузов кивнул слегка, одобряя мой план:
— Смоленск знает, к чему готовиться, а Петербург еще нет, но в скорости и град Петра узнает. Если понадобится, мы возьмем эти слепящие лучи на вооружение, господа. Когда француза ослепим этим устройством Довлатова, тогда и будем делать выводы. Действуй, Григорий Николаевич, — повернулся ко мне. — Иван Ильич как всегда возьмет на себя внедрение в войска, а с тебя, голубчик, вся техническая часть. Смастеришь столь дивный светоч, как у себя на столе в мастерской?
— Будет сделано, ваше высокопревосходительство.
— Вот и ладушки. А вас, господа офицеры, душевно прошу не чинить моему адъютанту препятствий. Напрасно смеетесь. Его рука уже многим солдатам спасла жизни, еще начиная от Измаила. По большей части вы здесь в штабе все молоды, и разве что побывали под Аустерлицем, а вот Григорий Николаевич со мной еще при Очакове был.
На том и решили. Препятствий не будет, чем смогут — помогут.
Меж тем в Могилеве начиналась другая интрига. Об этом узнал от знакомых курьеров Иван Ильич. Там Аракчеев с Зубовым обсуждали, как избавиться от избыточного влияния Кутузова. Якобы тот сговаривается с масонами. Или с австрийцами. Или с самим дьяволом, лишь бы ослушаться прямых указаний двора. Однако, они не знали, что на этот раз решать будет не двор, не приказ, не сановный совет. Все решит то, что зреет сейчас, в сумерках палаточного лагеря, где я сижу у светильника, питаемого крошечным колесом с медной катушкой.
Горит? Вроде горит. Слабо, но ведь это только начало. До открытий Фарадея еще сравнительно далеко, а я уже начал применять здесь, в июне 1812 года то, что позднее назовут электричеством. И мне уже все равно, когда именно Наполеон пойдет в наступление. Теперь мы успеем.
Спустя час Кутузов нанес визит в штабную палатку Барклая. Разговор между ними проходил в присутствии всего четырех человек. Мы с Голицыным стояли чуть поодаль, ближе к краю брезентовой стены, откуда был слышен и тон, и слова, а два его адъютанта находились у выхода.
— Господин генерал, — говорил Михаил Илларионович спокойно, почти вкрадчиво. — Вы просили подмогу. Я с божьей помощью прибыл. А теперь, вместо согласования позиций, вы молчите и смотрите на карту, как на кофейную гущу.
— Потому что я не понимаю, откуда вы берете уверенность, что он ударит именно завтра, — отозвался Барклай. Голос был холоден, сдержан. — У Бонапартия стратегия сложнее, чем прямая атака в лоб. Он умеет ждать. Не исключено, что мы с вами для него лишь приманка.