А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.
Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.
Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.
Платов прислал курьера.
«Действую в тылу французов, — писал он, — поджигаем обозы, перехватываем гонцов. Но силы противника возрастают. Берегитесь удара с севера. Шпион донес о выдвижении польских частей».
Я передал письмо Кутузову.