Потом все стихло.
Я опустил руку. Прожектор дрожал от напряжения, линза покрылась туманом, а Сизов все еще вращал динамо-машину, не смея остановиться.
— Хватит, — сказал я.
Свет потух. Темнота вернулась. Французский авангард разбежался. Не знаю, был ли там Мюрат, но Наполеону уж точно будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.
На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.
У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:
— А ведь будто само небо горело, матерь божья…
День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:
— Световой жук… будто бы живой… а потом бах! — и тьма навеки.
Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?
К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:
— Где этот сатанинский свет?
Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.
— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с… а как ты это провернул?
И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.
— А если таких штуковин будет пять? Десять?
— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.
Он выпрямился, поправил шпагу.
— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — … ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.
Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.
— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!